Милослав Стингл – Последний рай. Черные острова (страница 61)
Затем пошли здания более высокие и современные. Дорога стала медленней убегать из-под колес автомашины, свернула на набережную дель Юрани. С калейдоскопической быстротой мелькали набережная Бир Хакейм, статуя Бугенвиля, причал для танкеров, склад фирмы «Компани Франсез де фосфат дель Осеани», район Фаре Ута с военной базой, французские матросы, какие-то прохожие, подъемные краны и даже трактор…
Полинезия? Что-то не похоже. Что, собственно, напоминает мне этот портовый квартал Папеэте? Микроскопический Гамбург? Чилийское Вальпараисо? Может быть — Марсель? Да, скорее всего, Марсель.
Наступает ночь. Матросы — покидают корабли и попадают в свой «рай». На набережной несколько дансингов. Я выбираю один из них — «Роял клаб». А почему бы и нет? Гарсон, одну анисовую! И дайте мне возможность осмотреться. Что же произошло с «раем»? И где же здесь Полинезия? Да вот она, уже идет сюда. Как во время свадебной церемонии в объятиях моряков движутся самые прекрасные девушки на свете. И так же как во время войны — самые отзывчивые.
В этот ночной «рай», в неоновый Папеэте, как мотыльки, слетаются девушки со всей Французской Полинезии. Они садятся на суда, перевозящие копру, и покидают Борабору, Тахаа, Хуахине. Как бы сошедшие с картин Гогена, приезжают они сюда, чтобы жить на Таити. Они даже не продаются, а лишь отдают и берут свое. Торговлю на Таити организовали мы, белые люди. Неотразимо привлекательные девушки Океании просто хотят жить. А в «Роял клабе» ночь никогда не кончается. Но меня тревожит мысль, что будет с этими красавицами, когда они проснутся. Запах неона и анисовой слишком силен. Те, что сегодня танцуют в «Роял клабе», уже никогда не вернутся на свои острова, в свои хижины. Но чем же для них все это кончится?
Пока что в порту Папеэте царит веселье. Я тоже начинаю поддаваться дурманящему коктейлю из джаза, скверных напитков и женщин. Пора подниматься и идти искать ночлег.
К счастью, я быстро обнаружил захудалую, но по местным условиям удивительно дешевую гостиницу прямо здесь, на набережной, в двух шагах от веселого «Роял клаба». Хозяйка несколько раз переспросила меня, действительно ли я буду спать один. Наверняка мое поведение противоречило здешним привычкам и местной морали. По крайней мере в этом убеждает меня кровать шириной три метра — единственная мебель в комнате.
— Да, мадам, один.
Хозяйка посмотрела на меня с жалостью, дала ключ и взяла несколько франков.
— Доброй ночи, месье.
— Спокойной ночи, мадам.
Я поднялся наверх. Деревянные стены комнаты не могли утаить ни одного звука. Здесь все обо всех знали. И никто не спал. Шум и жара выгнали меня на широкую деревянную веранду, нависающую прямо над набережной Бир Хакейм.
Я уселся в плетеное кресло-качалку, стал смотреть на звезды и прислушиваться к ночным звукам Папеэте. Открылись двери веранды. Вошла моя горничная, которой едва исполнилось четырнадцать лет. За две недели до этого она приехала с островов Туамоту. По-французски говорит очень плохо, Папеэте и «Роял клаб» совсем еще не знает, и вся она в точности такая, как девушки на картинах великого Гогена.
И при этом — жаркая ночь. Бедра молоденькой горничной обвиты легким
Потом я задавал вопросы уже себе самому. В чем коренится, на чем основана эта глупая сентиментальность, это очарование, воздействующее и на меня, человека, который должен быть объективным и внимательным наблюдателем, а не одним из участников этой фальшивой игры? Почему именно Таити, таитяне и, конечно, таитянки уже двести лет играют главную роль в пьесе о «последнем рае». Роль приторно сладкая, часто невыносимо сентиментальная и притом, как это ни странно, иногда и правдивая.
В чем твоя притягательная сила, Таити? В чем состоят твои чары? Почему грезы и явь переплетаются здесь теснее, чем где-либо в другом месте?
На следующий день я словно отрезвел. Порт был таким же грязным, как почти все порты в мире. Клубы днем оказались похожими на давно изношенные бальные платья, а, гостиница на набережной— еще более душной.
Я удрал из своей деревянной камеры еще до рассвета. Порт уже стонал голосами кранов, старающихся поднять непосильную ношу. А я отправился подальше от набережной, в центр города. Все таитяне — ведь меня на этот остров влекли именно они, а вовсе не европейские моряки или владельцы китайских баров, — выйдя на набережную из своих легких лодочек, двигались теперь в одном направлении.
Я последовал за ними, как детектив, который уверен, что идет по верному следу. В нескольких кварталах от набережной Бир Хакейм, в конце улицы 22 августа — эта дата напоминает о временах первой мировой войны, когда беззащитный город засыпали шрапнелью немецкие крейсеры «Шанхорст» и «Гнейзенау», — оказался городской рынок.
И здесь наконец я увидел таитян, одних только таитян. Они привозят на рынок этого единственного во всей Французской Полинезии большого города главным образом рыбу — бесчисленное множество разноцветных тихоокеанских рыб самых невероятных пород. Наряду с рыбой и другими дарами моря упитанные таитянские торговки предлагают плоды тропической земли: манго, авокадо, папайю и, конечно же, знаменитую ваниль.
Рынок в Папеэте, даже не знаю почему, напомнил мне камбоджийские базары. Около него стоят десятки раскрашенных, невероятно обшарпанных грузовиков с наскоро сколоченной крышей, на которых сюда приезжают жители окрестных сел.
Свои допотопные средства передвижения таитяне называют «трак» — английское слово, которое дошло даже сюда, на край света. Вокруг меня — полинезийский мир.
Второе лицо Папеэте желтого цвета. Это — китайцы. Появились они на Таити менее ста лет назад как рабочие плантаций ванили и фосфатных рудников. Но через одно или два поколения эти покорные кули стали всемогущими хозяевами таитянской торговли.
Рядом с городским рынком я обнаружил десятки магазинов и лавочек, продающих все, что душе заблагорассудится, и повсюду хозяйничали китайцы. Они «захватили» пекарни и парикмахерские; я встретил их даже в управлении местной судовладельческой компании.
Китайские предприниматели овладели экономической жизнью единственного города Французской Полинезии. Нельзя не отдать должного их удивительной энергии, но при этом трудно согласиться с методами, с помощью которых китайские судовладельцы действуют на отдельных островах Общества, скупая по дешевке копру у полинезийцев.
После посещения городского рынка и китайских лавок я решил взглянуть и на третье лицо Папеэте — мир европейцев. Как-то незаметно я истратил столько денег, что пришла пора уже обменивать валюту. А белые заполнили этот «земной рай» не только миссионерами и солдатами, но также банками и чиновниками.
Несмотря на то что Франция ушла из Индокитая в начале 50-х годов нашего века, в находящейся под ее опекой[115] части Полинезии официальным банком является Индокитайский банк. Это учреждение даже выпускает для островов Общества банковые билеты. Денежными знаками на Таити и прилегающих островах являются СФР — «Франк де Колюни Франсез дю Пасифик».
Большое современное здание Индокитайского банка, оборудованного кондиционными установками, расположено на улице, носящей хорошо известное мне имя епископа Тепано Жоссана, человека, который попытался расшифровать тайну письменности острова Пасхи, великолепного знатока таитянской культуры.
Я прошел в соответствующий отдел, показал паспорт и попросил обменять валюту. Девушка, сидящая за перегородкой, — писаная таитянская красавица — удивленно взглянула на мой документ: чехи и словаки не так уж часто ездят на Таити — и воскликнула:
— О, уи, в соседнем доме живет ваш земляк.
В ответ я кивнул головой. Во время многочисленных путешествий мне пришлось пережить немало забавных приключений, связанных с мнимыми земляками. Не только на островах Тихого океана, но и в США мне в качестве земляков представляли сербов, датчан и даже басков. Европа ведь такая маленькая, неужели вы друг друга не знаете?
Однако мне не хотелось спорить с очаровательной полинезийкой. И когда она предложила пойти вместе с ней посмотреть на моего земляка, я охотно согласился.
Дом, о котором она говорила, действительно находился по соседству с банком. Это был одновременно книжный магазин и журнальный киоск, заведение в Полинезии не очень распространенное. И хотя продажа книг — профессия для чехов довольно привычная, тем не менее я все еще не верил, что владелец магазина — чех. Мы вошли, и на полке у самой двери я увидел более десятка французских путеводителей по Чехословакии!
Я не верил своим глазам. Чехи действительно очень редко бывают на Таити, а таитяне в Чехословакии — еще реже. Какой ненормальный будет предлагать полинезийцам путеводитель по Праге и Татрам!
А через несколько секунд я уже действительно разговаривал — тоже почти невероятно для Полинезии — со своим земляком. Это была одна из самых приятных встреч за время моих путешествий по земному шару. Владелец магазина живет на Таити уже около пятидесяти лет и тем не менее в совершенстве говорит по-чешски. И не только говорит. В своей небольшой, но элегантной вилле он спустя полвека после окончания чешской школы наизусть декламировал стихи чешских поэтов. И показал свое самое драгоценное сокровище — несколько пластинок фирм «Супрафон» и «Пантон». Прежде всего он поставил на проигрыватель диск со старой сценкой, диалогом Опейбла и Гурвинека[116]. Спейбл и Гурвинек на Таити! И путеводители по Чехословакии в полинезийском городке! Было от чего прийти в восторг.