Милослав Стингл – Последний рай. Черные острова (страница 17)

Хватит, однако, говорить о названиях на Соломоновых островах. Ошибки, возникающие при этом, аналогичны тем же, что допущены на картах и других меланезийских архипелагов. Вернемся на дорогу, по которой вездеход Гордона направляется в Хониару.

Война, как правило, всегда связана с уничтожением. Но здесь, на Гуадалканале, все построено как раз во время войны. И эта дорога тоже. Американцы прокладывали ее по мере продвижения на восток и на запад от побережья океана. Тянется она километров на тридцать, причем это единственная дорога на архипелаге, крайние точки которого отстоят друг от друга на две тысячи километров.

Через несколько минут мы въезжаем в столицу. Как известно, война разрушала и города. Но Хониару она не разрушила, а построила. Вдоль дороги, проложенной морской пехотой за время боевых операций, возникли десятки сооружений из ребристой жести. В наши дни бывшие казармы и штабные помещения превратились в административные корпуса, продовольственные склады и небольшой госпиталь.

Посреди поселка, который гордится тем, что его называют городом и даже столицей, сооружен небольшой памятник в честь тысячи шестисот павших и пяти тысяч раненых в гуадалканалской битве американцев. Я сфотографировал несколько раз обелиск, положил к его подножию цветы, но самого кладбища, о котором напоминает установленный здесь квадратный камень, нигде не обнаружил. Позже Гордон объяснил мне, что вскоре после окончания войны останки павших были перевезены в Америку и кладбище ликвидировано.

Но один покойник все же «вернулся» на Гуадалканал. Невеста моряка, погибшего на Соломоновых островах, решила, что ее возлюбленный предпочел бы лежать там, где он встретил смерть. Тело его было кремировано, а пепел брошен в море вблизи пляжа, где 7 августа 1942 года высадились первые отряды морской пехоты.

Хотя военного кладбища на Гуадалканале нет, других напоминаний о войне здесь предостаточно. Это не только аэродром «Гендерсон Филд», не только Хониара и дорога, ведущая к ней. Я встречался со следами войны и высоко в горах, куда привез меня Гордон Эдвардс во время длительной тренировочной поездки перед путешествием в глубь Гуадалканала. На опушке среди джунглей можно встретить единственный «памятник» цивилизации в этом диком тропическом месте — несколько рядов колючей проволоки. И когда позже я путешествовал по северному побережью Гуадалканала, то часто видел на прибрежных мелях останки японских кораблей и даже одну полузатопленную подводную лодку. Сбор металлолома не относится пока к тем «достижениям» цивилизации, с которыми уже столкнулась Меланезия, и поэтому остатки императорского флота все еще отдыхают там, где они несколько десятилетий назад закончили свои захватнические рейды.

В Хониаре есть госпиталь, и так как это действительно очень маленький городок, то я к своим новым знакомым вскоре смог причислить и одного английского врача, работающего там. Скорее по привычке, чем из любопытства, я стал расспрашивать его, от каких болезней островитяне страдают больше всего. Начал я разговор с малярии, потом перешел на венерические болезни, но, к своему удивлению, узнал, что наибольшие хлопоты врачам Хониары доставляют новые жертвы старой войны. На этом небольшом островке обе воюющие стороны сосредоточили огромное количество боеприпасов и оружия. Когда японцы стали отступать, то они растащили все, что было в складах, по лесным укрытиям, попрятали в пещеры, побросали в реки и ручьи, так что в буквальном смысле слова засыпали остров взрывчатыми веществами.

Во время поездки с Гордоном в джунгли мы натолкнулись на несколько японских гранат, но не тронули их. Мой друг отметил лишь, где они лежат, чтобы сообщить саперам. Бывший морской офицер, Гордон Эдвардс, конечно, знал, что нельзя даже прикасаться к гранатам. Администрация протектората постоянно предупреждает население об опасности, которую представляют эти случайные находки. Но с не меньшим упорством жители Гуадалканала игнорируют эти предостережения. И вот уже много лет здесь убивает, калечит, выжигает глаза оружие войны.

Вспоминая о знаменитой битве, я уже говорил о жителях острова, на котором она разыгралась. Как же они, островитяне, относились к войне, которая, казалось бы, их вовсе не касалась?

Первую поездку по Гуадалканалу я совершил в направлении на юго-восток от Хониары. Моей целью была деревенька Ророни, приютившаяся у самых джунглей. По дороге сюда я проехал еще несколько поселений. И всегда во время бесед с местными мужчинами, — женщины на Соломоновых островах казались мне значительно сдержаннее, — я спрашивал, что они или их отцы делали в течение тех двух памятных лет, когда названия этих далеких островов мелькали на первых полосах крупнейших газет.

Солдат императорской армии, отобравших Гуадалканал у англичан, островитяне вовсе не встречали цветами. Так что представление японцев, что их будут приветствовать как «освободителей от ига иностранных угнетателей», оказалось превратным. Оккупанты, естественно, старались найти коллаборационистов среди жителей острова. Но служить новым господам отказались почти все. До начала боев за Гуадалканал японцы строили свои базы в основном на побережье. Поэтому островитяне стали покидать прибрежные деревни и уходить в горы, где они питались тем, что давал им тропический лес — кореньями, орехами и плодами.

С вершин гор островитяне наблюдали за гигантским спектаклем, который начал разыгрываться на Гуадалканале 7 августа 1942 года. На их глазах уничтожали друг друга целые армии. В течение нескольких месяцев на острове погибло больше людей, чем проживает здесь сейчас.

Кровавая драма захватила гуадалканалцев. Из всех судов они еще кое-как представляли себе шхуну, время от времени увозящую из прибрежных деревень копру, а тут увидели боевые корабли огромных размеров — эсминцы, крейсеры, транспортные десантные суда и даже лодки, которые могли плавать под водой. Многие из них впервые увидели металлических птиц — самолеты. И огромное множество людей. В самых больших гуадалканалских деревнях жило тогда не более пятисот человек, а тут на их глазах в течение одного дня на берег высаживались десятки тысяч солдат.

Какая же роль в этой борьбе была уготована жителям острова? Ведь далеко не все они оставались простыми зрителями.

Почему я решил ехать именно в Ророни? Когда я составлял план своего путешествия по Соломоновым островам, то деревню Ророни в него не включил. Я и не мог этого сделать, так как не знал, что такое селение существует вообще. Но мой друг Гордон ездил в различные населенные пункты округа по своим административным делам, и я постоянно сопровождал его.

Самым далеким, но и самым важным пунктом командировки окружного комиссара была на этот раз маленькая деревенька Ророни, раскинувшаяся чуть ли не в джунглях.

— Почему, Гордон, мы едем именно туда? — спросил я.

— Вождь этого селения отправляется в отпуск в Калифорнию, в Сан-Диего, и мне нужно помочь ему оформить паспорт.

Ответ комиссара меня поразил. Вождь деревеньки, где время застыло в своем движении, едет в отпуск в Калифорнию! В Сан-Диего! Я бывал там дважды. Съездить туда действительно стоит. От весны до глубокой осени там полно туристов. Но чтобы и здешних островитян охватила эта туристическая лихорадка!

Вскоре Гордон мне все объяснил. «Турист» из Ророни, сержант Воуза — почетный морской пехотинец США. И командование морской пехоты, а может быть, даже и американское правительство, пригласило вождя Ророни в город Сан-Диего, где по традиции собираются морские 78 пехотинцы США, а затем в Вашингтон. Так что вождь поедет с визитом к главам могущественнейшей державы.

Мы подходим к хижине Воузы. Она ничем не отличается от остальных лачуг. Хозяин, узнав гостя, выходит из хижины, улыбается и, усевшись на разложенные на земле пальмовые листья, приглашает нас последовать его примеру. Я знакомлюсь с человеком, о котором во время дальнейшего путешествия ino Океании буду вспоминать как о самом удивительном меланезийце из всех, кого я встретил на «Черных островах».

Это уже пожилой, сильно поседевший человек. Но держится он уверенно и к Гордону относится дружески. На меня Воуза смотрит с нескрываемым любопытством. В Ророни иностранцы появляются крайне редко. Окружной комиссар объясняет, что я приехал в эту лесную деревеньку именно из-за него, чтобы выслушать его знаменитую историю. (В действительности же я знаю о роронском вожде лишь то, что в пути мне успел рассказать Гордон.)

Воуза явно польщен вниманием иностранца, приехавшего издалека. Он попросил меня немного подождать и ушел. Спустя некоторое время вождь вернулся одетый в обычную для меланезийцев юбку и гимнастерку цвета хаки американских морских пехотинцев. На рукаве — нашивки сержанта, а на груди — несколько наград. Я не очень хорошо разбираюсь в этих регалиях, однако две награды все же узнал. Это — американская Серебряная звезда и британская медаль Георга.

Награды покачиваются и позванивают, и я, разумеется, задаю роронскому вождю вопрос, за что он их получил. Мы провели за беседой несколько часов, точнее, слушали автобиографию этого удивительного старца.

До войны Воуза служил в полицейском отряде, в состав которого входили в основном островитяне. Зарплата у них была небольшая, но зато их учили читать и писать, обращаться с современным оружием и ориентироваться по карте. Накануне войны Воуза ушел «на пенсию», но потом пришли японцы, и бывший полицейский стал организатором антияпонского движения.