Милорад Павич – Другое тело (страница 23)

Итак, мы обнаружили восемь мест, где побывал и где встречался с людьми Иисус после того, как восстал из гроба, и до своего вознесения на небо. Первой была Его встреча с Марией Магдалиной возле гроба. Второй — с женщинами, которые от Его гроба шли по дороге в Иерусалим. Третья встреча произошла с учениками по пути в Эммаус, где Он заночевал и преломил с ними хлеб. По нашему предположению, четвертым было явление ученикам на Галилейской горе, пятая встреча состоялась в Иерусалиме, шестая на Тивериадском море, седьмой раз Он снова явился ученикам в Иерусалиме и, наконец, восьмое явление произошло в Вифании, где Он и вознесся.

Когда мы на этом основании составили карту, оказалось, что маршрут имеет четыре ответвления, а все эти ответвления берут начало в Иерусалиме. Одно шло на запад, от Иерусалима к Эммаусу, второе на север, к Галилейской горе, третье тоже на север, к Тивериадскому морю, а четвертое в сторону Вифании.

— Иисус определенно хочет нам что-то сказать своим путешествием после смерти! — воскликнула Лиза, вглядываясь в карту. — Но что? Почему мы так глупы, что не можем прочесть Его послания? Мы ошибочно трактуем их. Начинаем думать, а потом отступаем. Вот скажи, ты заметил, что мы не в состоянии ни о чем думать дольше двух минут? Что за узор Он изобразил на Земле прежде, чем покинуть ее?

— Что могут означать эти четыре ответвления? Может быть, это какая-то буква? — ломала голову Лиза. — Давай сравним нашу карту с Его буквами, с буквами древнееврейского алфавита. Может быть, она окажется похожей на одну из них?

— Насколько я помню, не похожа ни на одну. Нет ни одной древнееврейской буквы с четырьмя концами. И есть только одна с тремя. Это буква Шин. Предпоследняя буква их алфавита.

Я взял с полки книгу и открыл ее. Это был справочник по каббалистике XIII века «Сефер Ха-Темунах». Лиза, которая всегда была нетерпеливее и быстрее, чем я, выхватила его у меня из рук и принялась листать.

— Смотри, я кое-что нашла, — воскликнула она через несколько мгновений. — Похоже, мне повезло! Посмотри, они здесь утверждают, что в древнееврейском алфавите всегда не хватало одной буквы…

И Лиза принялась читать:

— «Всякий кажущийся дефект, который можно обнаружить во Вселенной, связан с этой недостающей согласной, которая в будущем появится…» Ты слышишь, что они говорят! В будущем эта буква появится! Но по-прежнему только с тремя концами. Ни слова про четвертый, так что эта история нам не подходит. Где же найти этот четвертый конец?

— Дай-ка мне посмотреть комментарии, — прервал я Лизины причитания и начал просматривать приложения. Это было издание на английском языке с тщательно составленным и удобным в пользовании научным аппаратом, поэтому я быстро нашел то, что нас интересовало. — Попадание прямо в яблочко!

— Ну, говори же!

— Я нашел четвертый конец буквы Шин! Слушай, что говорится в комментарии: «Некоторые еврейские мистики считали, что эта неизвестная недостающая буква есть буква Шин с четырьмя концами!»

И я нарисовал букву Шин с четырьмя концами.

— Потрясающе! — вскричала Лиза. — А теперь объясни, что это значит. Что нам сообщает Иисус, изображая на Земле перед своим вознесением на небо букву Шин с четырьмя концами?.. Что тебе известно об этой Его букве?

— Немногое. Общие места. С буквы Шин (разумеется, той, что с тремя концами) начинается древнееврейское слово «шалом», что означает «мир».

— Какой-то смысл тут есть. А еще что-нибудь знаешь?

— Давай посмотрим, что говорит об этом «Зогар».

Я приступил к поискам. Во французском экземпляре «Зогара» сообщалось, что Шин — это начальная буква древнееврейского обозначения двоичности — «шанаим». В связи с этим было написано следующее: «Разница между светом и темнотой состоит только в степенях, и то и другое одного рода, ибо нет света без темноты и нет темноты без света».

— А это значит, — пояснил я, — что следует преодолеть дуализм в собственных мыслях. Они, как небесные тела, имеют свою светлую и свою темную сторону.

— И это неплохое послание, но я уверена, что есть еще что-то, до чего мы никак не можем додуматься. Мы глупы, у нас медленные сердца, как говорит Иисус. Ни одно «да» не длится у нас более двух часов. Но давай посмотрим, что мы имеем. Подведем итог. Он нам сообщает о мире и о том, что и тьма и свет из одной и той же материи. И это все?

— Нет, — продолжил я задумчиво. — Иисус сам и есть эта отсутствующая буква древнееврейского алфавита, которая вписана в космос. Иисус это дополнение для пустот в небесных созвездиях, исправление космической ошибки в уравнении, ошибки, которая исправлена его явлением, добавлением четвертого конца к букве Шин. Недостающего четвертого конца. Так исправляется небесное уравнение. Но ты посмотри теперь на нашу карту, посмотри, куда ведет четвертый конец? Прямо в Вифанию, он ведет к Христову вознесению!

— Блестяще! Что-то вырисовывается… А не упустили ли мы из виду еще чего-нибудь?

— Упустили. Самое важное.

— Что?

— Хасиды говорят, что еврейское слово, которое означает радость, счастье, начинается с той же буквы. С буквы Шин. Мудрецы трактуют это слово следующим образом: «Старайся быть счастливым настолько, насколько это возможно!» Вот то самое важное, что Христос сообщает нам через этот знак.

— Это обращение Христа к нам исходит от Его другого тела. То есть того, которому ведомы дела горнего мира. А что говорит обо всем этом Церковь?

— Лиза, дорогая, мы не единственные, кто ломает над этим головы.

— Думаешь, церковники тоже рисовали нашу карту?

— Нет. Не думаю, но многих из них занимал вопрос о другом теле, это точно. Этот вопрос имеет долгую, многовековую предысторию, и ты как археолог знаешь, что это так, из собственного опыта. Знаю это и я, потому что много рылся в архивах. Мы существа квантовые. Всегда кто-нибудь да имел дело с возможным превращением post mortem[8].

— Другим телом? Кто? Тот монах в Венгрии? Говори! Говори немедленно!

Четвертая часть

1. Не теперь!

Сентандрея — это местечко на Дунае, от Будапешта примерно час езды верхом в сторону севера. В тот год зима в Сентандрее обещала быть здоровой и чистой. Последние листья каштанов опадали медленно, нерешительно выбирая место, куда упасть, как птицы, садящиеся на снег. В те времена Сентандрея была местом, где обосновались шайкаши. Так в годы, близкие к 1717-му, называли в Австрии тех, кто служил в пограничных отрядах, а были это в основном выходцы из Сербии, умело управлявшиеся с шайками — узкими быстрыми лодками, на которых они охраняли тогдашнюю границу с Турцией. Хорошо известные как опытные пограничники, шайкаши в мирное время строили дома в Сентандрее на берегу Дуная, а если шла война, патрулировали на своих лодках по реке, готовые нанести удар и веслом, и быстрой саблей. Они умели так ловко зарубить человека, что на сабле не оставалось и следа крови, и ее не надо было вытирать. Принадлежавшая некогда одному венгерскому графу, Сентандрея превратилась к тому времени в довольно важный торговый узел, связывавший Будим и Вену, здесь было много и сербских, и лютеранских, и католических церквей, чьи колокольни возносились над городом и отражались в реке.

И в то утро сентандрейские колокола звонили как обычно, от их звона иеромонах Гавриил, пострижник храма Святого иконописца Луки, проснулся с отчетливым чувством, что с ним что-то не так. Он протер глаза и вскрикнул. Что-то твердое резко кольнуло его в глаз. Он посмотрел на свою левую руку и увидел то, что причинило ему боль. В холодной колокольне, где жил иеромонах, зимой он ложился спать в черных перчатках без пальцев, которые грели руки, но при этом не мешали ему писать. Сейчас на нем были чьи-то чужие перчатки, красные, тоже без пальцев, а к одной из них был пришит перстень. Перстень был из камня, и на его руке ничего подобного раньше не бывало. Иеромонах Гавриил не любил украшений, перстень этот видел впервые и точно помнил, что накануне вечером, когда он отправился спать в верхнюю часть своей колокольни над Дунаем, ни перстня, ни чужих перчаток у него на руках не было. Теперь он снял чужие перчатки без пальцев вместе с перстнем и положил их на подоконник, где перстень сверкнул каким-то мутным блеском. Изумленный иеромонах не мог объяснить себе, что все это значит.

Его растерянный взгляд, вырвавшийся из окна, как пущенная из лука стрела, обогнав колокольный звон, перелетел через Дунай и через леса на том берегу, которые верхушками своих деревьев вспарывали туман. И пока этот взгляд несся на юг, в сторону Будима, Гавриил позавтракал горстью сушеного винограда, хлебом и ракией-траварицей, которую налил из бутыли, полной растений. Потом надел перчатки, предварительно садовым ножом отпоров от одной из них перстень, и сел дописывать воскресную проповедь. Был первый вторник декабря. От ветра из Поморишья подрагивала крыша колокольни и морщинилась поверхность монашьих чернил, изготовленных из пороха. Поглядывая время от времени на перстень, монах писал, постоянно шевеля при этом губами, потому что имел привычку произносить про себя то, что пишет:

Слова пророческих зорких высказываний, которые и камень разбивают, мы собираем, как капли из морской бездны, и в сей малой книге, как в малом колодце, сохраняем. А невозможно, как и сами вы знаете, все море в колодец перелить и плавать в челне по шири воды, в колодец заключенной…