Милла Коскинен – Генри VII (страница 11)

А разговоры о незаконнорожденности наследника престола были именно опасны. Потенциально, они являлись государственной изменой. Но, несомненно, не для элиты, потому что было зафиксировано, что Лорд Протектор обсуждал 21 июня откровения епископа с некоторыми персонами. Табу или нет, но факт незаконности брака Эдварда IV и Элизабет Вудвилл был слишком шокирующим, чтобы сделать вид, что ничего не случилось.

Как известно, скандал разразился утром 22 июня, когда несколько проповедников объявили изумлённым лондонцам, что те собираются короновать бастарда. Обычно говорят только о проповеди д-ра Ральфа Шоу (или Ша), но, на самом деле, этих проповедей было несколько, и они были произнесены одновременно, словно проповедники получили откуда-то приказ.

И снова всё указывает на авторитет, который мог проповедникам приказать огласить скандальную новость — на того, кто был выше их по иерархии. На епископа Мортона. Почему не на герцога Глостера или, как минимум, на герцога Бэкингема? Просто потому, что ни герцог, ни король, ни кто-то иной, кроме папы, не имели права приказывать лицам духовным, им не подчиняющимся.

Да, епископ Мортон следовал в Брекнок Кастл, но было бы наивно предполагать, что у него не было эмиссаров в Лондоне, и что он не мог передать им приказ. Так же наивно было бы предполагать, что в тот период в Лондоне не было ланкастерианцев, и что они не были готовы сделать всё, чтобы устроить политический кризис.

И кризис действительно наступил. Когда герцог Бэкингем, на следующее утро, оправился в дом Гильдий, и произнёс там блистательную речь, длиной в полтора часа, о том, что предыдущий король был двоеженцем, о том, что его потомство является бастардами, и о том, что единственный разумный выход — это коронация Ричарда Глостера, почтенные олдермены ответили просто-напросто абсолютным молчанием. Как они могли отреагировать на речь, являющуюся, технически, государственной изменой? Бэкингем дал им время на размышление, и повторил свои доводы на следующий день, 24 июня.

Тот же Бэкингем отправился 25 июня на заседание парламента, в палату пэров, и поставил их перед фактом. «Решайте», — бросил он им напоследок. И они решили. Как решила и палата общин. На следующий день, 26 июня 1483 года, представители обеих палат отправились в дом леди Сесилии, чтобы просить Лорда Протектора короноваться. Именно там ожидал их Ричард Глостер. Почему не у себя дома? Потому, что в одной или нескольких речах или проповедях, Ричард Глостер был назван единственным законным сыном своего отца. Что ставило под вопрос честь его матери, естественно. В том, что петиционерам пришлось идти ждать ответ в дом леди Сесилии, был ответ Ричарда Глостера на подобные заявления.

К этому моменту, Ричард Глостер, просидевший с 22 по 25 июня у себя на Кросби Плейс, очевидно, пришёл в себя и начал действовать. Скорее всего, внезапное выступление проповедников перед лондонцами стало для него не меньшим шоком, чем для горожан, хоть и по другому поводу. Тем не менее, надо было брать ход событий под контроль, а не плестись у них на поводу.

Поговаривают, что петиция Бэкингема парламенту была, по стилю, типична для Ричарда, но не для Бэкингема. Бэкингем был типичным полулистом. Проще говоря, он бил по эмоциям толпы. Ричарду были нужны для серьёзных решений моральные основания. Петиция, текст которой не сохранился, но которая была включена в текст “Titilus Regius” в 1484 году, была морализаторской. Собственно, там больше говорилось о беззакониях и аморальности времён правления Эдварда IV, нежели о том, что брак покойного короля был недействительным. Похоже, Ричард Глостер уже принял решение.

Не то, чтобы у него был выбор. Единственным человеком, который (потенциально) стоял в линии наследования короны впереди него, был сын Джорджа Плантагенета, герцога Кларенса. Потому что Кларенса было возможно реабилитировать посмертно, и восстановить мальчика в его правах наследника.

К сожалению, времени на это не было, и сыну Кларенса было всего восемь лет. То есть, снова всё упиралось в несовершеннолетнее дитя на троне, и, как следствие, в безжалостную околотронную грызню, которой Англия не выдержала бы. Ведь сын Кларенса, после реабилитации отца, унаследовал бы не только право престолонаследия от Йорков. Здесь со сложностями можно бы было справиться при помощи сильного Лорда Протектора.

Проблема была в праве Кларенса (и его сына) унаследовать престол от Ланкастеров, по воле Маргарет Анжуйской и её коронованного супруга. Допустим, наличие этого права было известно только очень узкому кругу людей, но этого было вполне достаточно для новой вспышки враждебности между сторонниками Йорков и Ланкастеров. Пока Йорки были сильны и правили, ланкастерианцы сидели тихо, но они никуда не делись.

Сядь на трон мальчишка с правами престолонаследия от обеих сторон, ланкастерианцы завалили бы его требованиями, с которыми правительство просто не справилось бы. А если учесть количество приватных армий, которые имел каждый аристократ, и прибавить к этому вооружённые отряды гвардий, которые имел каждый землевладелец, ситуация вполне могла бы снова перерасти в очередной всплеск Войны Роз. Вот в той обстановке, в той усталости и безнадёжности, Мортон мог планировать проведение Генри Ричмонда в короли.

Впоследствии, историки с анти-рикардианским уклоном отказались признать легитимность парламентской петиции Лорду Протектору. Не потому, что считали её самовольной попыткой группы сторонников Ричарда Глостера, нет. Они вцепились в то, что парламент был собран от лица короля Эдварда V. А если петиция признавала, что Эдвард V не мог быть королём, то у него не было права и собирать парламент. То есть, весь парламент 1483 года таковым, технически, не являлся, а значит — не имел права принимать решения и обращаться с петициями.

Наверное, так оно и есть. Только вот в июне 1483 года, представителей английского простонародья, священнослужителей и дворянства больше занимал тот неоспоримый факт, что в системе управления, заточенной под монархию, должен быть монарх. Причём, желательно, монарх взрослый, и независимый.

Лорд Протектор развлекается

Если мы с Хаттоном правы, и план Мортона сделать королём Ричмонда выкристаллизовался сразу после смерти короля Эдварда IV (а мог и раньше, потому что Эдвард начал сильно болеть уже в 1482 году), то герцог Ричард Глостер был обречён Мортоном на смерть. Для этого всего-то нужно было спровоцировать Вудвиллов.

Но получилось так, что этот план рухнул, хотя, в теории, 2000 человек в подчинении Энтони Вудвилла, имеющего право перемещать наследного принца по своему разумению, могли мокрого места не оставить от эскорта Глостера, да и от самого Глостера. Ведь похоже на то, что тот совершенно не ожидал никакого подвоха, встречаясь с Энтони и Греем в Нортхемптоне. Для Ричарда Глостера, это была встреча товарищей по оружию, тем более, что с Греем они совсем недавно участвовали в шотландском походе.

Насколько с энтузиазмом выполнял план сестры и её советников Энтони Вудвилл, можно строить различные предположения. Как и о том, какими такими особенностями обладал Ричард Грей, если его влияние на наследного принца считалось неблагоприятным, и вообще его старались держать подальше и от двора, и от Ладлоу, занимая на стороне всевозможными поручениями.

У меня сложилось отчётливое впечатление, что в Энтони был какой-то надлом, который довольно давно гнал его в опасные ситуации, и который только усилился от того, что он оказался запертым с наследником престола в Ладлоу. Достаточно вспомнить, как он бился на развлекательном, в общем-то, турнире с Бургундским Бастардом — насмерть, до самого вмешательства короля, остановившего турнир.

Понимаете, и Энтони Вудвилл, и Ричард Грей были опытными военными. Какова вероятность того, что совершенно внезапное для них присоединение к застолью герцога Бэкингема, не насторожила их до такой степени, что они спокойно надрались до беспамятства, а потом обнаружили себя под арестом?

Допустим, ты, в опасный момент вакуума власти, планируешь привести в засаду человека (тоже опытного военного), и затем ударить с двух сторон, чтобы наверняка его убить. И вдруг, к ночи, в гости к этому человеку вдруг сваливается целый герцог, о котором в придворных кругах не часто слышали, со своим эскортом. Ну ведь трудно допустить, что внезапный гость прибыл просто от скуки, чтобы выпить в компании, не так ли? Очень странный момент.

Впрочем, апатичное поведение графа Риверса в заключении, стихи о желании умереть, его власяница, желание быть похороненным рядом с Ричардом Греем — всё это не менее странно.

В этом, полагаю, была причина неудачи первого плана Мортона — человеческий фактор. Епископ не мог знать, до какой степени подавлен граф Риверс, и не мог предположить, что в игру активно вступит живущий бирюком герцог Бэкингем. Мортон мог быть искусным интриганом и гением, но в большой семье английской аристократии, тесно связанной браками, родством, службой друг другу, он был аутсайдером.

Невольно приходит в голову, что не потому ли он выбрал в качестве своего короля другого аутсайдера — Генри Ричмонда? Человека, волей судьбы оказавшегося в стороне от осознания взаимозависимости на каждом шагу, которые усложняли практическое решение задач большого масштаба.