Милена Стайл – В любовь не играют (СИ) (страница 19)

— Скажу одно — ты всегда меня слушалась.

— Ладно, не спорю, возможно, так и было, но…

— Не возможно, Катя, а так и было.

— Хорошо, так и было. Видишь, согласилась, потому как я не помню. Но теперь мне это не нравится, я не xочу, чтoбы ты говоpил мне, что надевать, как сидеть, что есть, что говоpить. Я хочу сaма рeшать.

— Дo тех пор, покa ты живешь в моем доме, я буду решать, что тебе делать.

— А я думала, что это наш дом, раз мы живем вместе. Отлично, — я швырнула свою вилку в тарелку с нетронутым ужином и, встав, быстро направилась в сторону лестницы, но, не успев дойти до нее, была прижата к стене.

— А вот характер, девочка моя, показывать мне не нужно. Я никогда не терпел твои выбрыки, и сейчас не стану, — прошипел он мне в лицо и рванул спортивную кофту за молнию. Его взору предстала моя грудь в лифчике, и он с рыком набросился на губы, и все, что у меня получилось — это всхлипнуть.

Владимир с остервенением сжимал мои губы в поцелуе, терзая их, кусая, причиняя боль, и ни капельки нежности не проскакивало в так называемой его ласке. Одной рукой он крепко зафиксировал мои кисти, придавив их к стене, вторая рука не менее крепко держала лицо, а бедра придавили ноги, ограничивая меня в движениях.

Через некоторое время он оторвал свою руку от моего лица и принялся ласкать тело, опускаясь по шее ниже, к груди. И дойдя до нужной цели, он слишком сильно сжал мою грудь, причиняя боль, оставляя свои следы, помечая, ставя клеймо.

Дальше я только чувствовала боль. Чувствовала, как он сдирает с меня штаны и проталкивается вглубь, жесткие толчки, и жгучая боль, пронзающая, заставляющая сжиматься и чувствовать себя униженной. И, скорее всего, это было то, чего так хотел он, но я не готова была сдаваться.

Проснулась я, когда за окнами было уже темно, и, слегка поежившись от боли, я открыла глаза, приподняв голову. В спальне было темно, ничего не выдавало намека на свет, и, по-моему, никого кроме меня больше не было. Я, не спеша, опустила ноги на пол и, оттолкнувшись, поднялась с постели и пошла, аккуратно нащупывая свой путь к двери. Когда я, наконец-то, оказалась в коридоре, прислушалась и услышала, что Вова разговаривает по телефону. Я направилась, как предполагала, в сторону его кабинета. Когда я дошла до двери, уже было совсем тихо, и я неуверенно постучала и приоткрыла ее, заглядывая внутрь. Мужчина сидел за столом, листая какой-то журнал и хмуря брови, но, приметив меня, отвлекся.

— Ты зачем поднялась? — его голос был по-прежнему раздраженным, он направился ко мне и, подойдя впритык, пальцами убрал волосы с моей щеки.

— Мне надоело лежать, и я подумала, может быть, ты расскажешь мне обо мне, — прохрипела я, на что Вова тяжело вздохнул.

— Ладно, но только в спальне, нечего тебе перенапрягаться, — я ухмыльнулась, подумав о недавно произошедшем возле лестницы. Как брать меня, так можно перенапрягаться. Но мысли свои я так и оставила при себе, боясь задеть его, и не услышать рассказа о себе.

Мы удобно расположились в кровати. Вова усадил меня к себе под бок, при этом положив под мою правую ногу подушку и, приобняв, начал рассказ:

— Мы познакомились в супермаркете, это был канун Нового года, ты тогда тащила кучу сумок с продуктами, а я решил тебе помочь. Ты согласилась, мы разговорились. Я тогда задал тебе вопрос, с кем будешь отмечать, а ты сказала, что одна. Я еще удивился, зачем такой маленькой хрупкой девушке столько еды. А ты сказала, чтобы не чувствовать себя одиноко, потому как, когда родители были живы, мама много готовила, и теперь ты накупила это все для создания видимости большой семьи.

— У меня нет родителей, — я с огорчением заглянула ему в глаза.

— Нет, дорогая. И даже нет ни одной фотографии, чтобы показать их тебе. Когда я предложил тебе переехать ко мне, ты решила продать свою квартиру, велев, чтобы все твои вещи вывезли на свалку, — я всхлипнула от чудовищности ситуации и прикрыла рот ладошкой, чтобы не разрыдаться. — Я отговаривал тебя, но ты сказала, что не хочешь, чтобы тебя связывало прошлое с настоящим.

— Господи, — прошептала едва слышно. — Какая же я дура.

— Тихо, малышка, тихо, все в прошлом.

— Не верится, что я могла так поступить.

— Честно признаться, ты была достаточно жестокая и расчетливая.

— Ох, какой ужас. Но сейчас я не хочу быть такой. Не буду.

— Ты будешь такой, какой хочешь быть. Только в некоторых вещах я хочу, чтобы ты была прежней.

— Например?

— Например, ты всегда любила жесткий секс, — пояснил он, отчего по моему телу пошли неприятные мурашки.

— Но сейчас мне это не нравится, — жалобно пропела я.

— Дорогая моя, неужели ты меня лишишь и этого? Я ведь и так пошел на уступки ради тебя.

— Что еще?

— Что?

— Ты говорил про некоторые вещи, значит, не только о сексе.

— Да, не только о сексе. Сейчас, — он осторожно выбрался из-под моей спины и подошел к шкафу. Открыв дверцу, он начал что-то искать на полке и, найдя нужную вещь, повернулся ко мне. — Раньше по дому ты ходила только в таких вещах, ну, минуя те случаи, если у нас гости бывали.

Он развернул пакет, и в его руках оказался ажурный прозрачный красный пеньюар, отделанный камнями по низу и на груди. Тут же в его руке показался комплект белья: стринги, которые практически ничего не могли прикрыть, и лиф с чашечкой-половинкой. Словно его специально обрезали, издеваясь над девушками.

— Это уже слишком, — посетовала я.

— А жесткий секс — не слишком? Между прочим, это ты меня ему научила, моя коварная женщина, — довольно добавил он.

— Я против.

— Думаю, со временем я попытаюсь тебя переубедить.

По мере поступления информации мне начинало казаться, что я больная на голову. Все это казалось бредом и несусветной чушью, и лучше пусть он меня берет, как хочет, здесь я смогу стиснуть зубы и вытерпеть ужасные минуты противного секса. Но ходить перед ним в столь откровенных нарядах и видеть, не имея возможности закрыть глаза, как он пожирает мое тело часами? Нет, я так не смогу. Это слишком большое унижение для меня.

И вообще, мне начинало казаться бредом то, о чем он мне поведал. Не знаю, смогу ли я позже поверить в то, что могла поступить так с памятью о родителях, и выбросить все (хоть я их совершенно не помню, как и все остальное сейчас), на данный момент я не верю в это.

ГЛАВА 15

Даша.

Прошло два дня с тех пор, как я узнала о себе правду. Тяжелую, ужасающую, но правду. И мне до боли в висках не хотелось верить в то, что я в прошлом была такой дрянью, что могла поступать так, как поступала. Неужели я могла уничтожить память о родителях? Единственных и родных. Какими они были? Добрыми, любящими или злыми, ненавидящими меня, непутевую дочь? Почему я не помню ничего? Абсолютно. Моя душа разрывается на части от неизвестности и боли от происходящего. Так хочется хоть частичку прошлого узнать, увидеть. Быть может, тогда я бы смогла что-то вспомнить. Почему я с Владимиром ничего не вспоминаю? Может быть, у меня были и другие родственники?

— Ласточка, что-то ты совсем приуныла. Того гляди и заноешь, — я резко вскинула голову от услышанного прозвища.

— Ласточка? Почему Ласточка?

— Ну… Ты просто такая же легкая и воздушная, как ласточка, — было мне ответом, и я не придала особого значения этому. Меня интересовал куда более важный вопрос, который может привести меня в сознание.

— У меня были брат или сестра?

— Нет. Ты была единственным ребенком в семье, — он тут же разрушил мои мечты.

— Как жаль… — я опустила голову, огорченная ответом, на что услышала.

— Ничего не жаль. Я тоже был у родителей один, и это здорово.

— Что с ними случилось?

— Разбились на машине. Неважно.

— Ты так просто об этом говоришь.

— А что, мне надо плакаться? Сесть, пореветь, как ты? Что от этого изменится?

— Ты бесчувственный…

— Да, что ты, милая? А когда велела выбросить все вещи своих родителей, ты была не бесчувственной?

— Зачем ты так? Это жестоко — вот так напоминать мне об этом. Ведь все то в прошлом. Сейчас все иначе, — говорила я, разрываясь на куски изнутри. — Главное, что сейчас я не такая, как раньше. Я не хочу быть такой.

— А ты ничего не хочешь, не заметила? — он зло смотрел на меня, и мне казалось, что он готов меня убить своим ужасающим взглядом. — Тебе все не нравится. Вставай, — он резко подошел ко мне, хватая за запястье и пересаживая на стол.

— Что ты… — он раздвинул мне ноги, хватая одной рукой за голову, второй за бедро.

— Я научу тебя, как нужно вести себя со мной, как нужно хотеть, — он стал развязывать пояс моего халата и срывать его с меня. Дальше я услышала резкий треск белья и грубый толчок во мне. — Научу не ныть из-за всяких пустяков. Я покажу, какая ты была, и какой снова должна стать.

Очередная боль, пронзившая мое тело, еще одно отвращение и всхлип унижения и беспомощности. Все, что я сейчас чувствовала, кроме боли, это ненависть и презрение к этому человеку. Мне казалось, что в меня вбивают кол, режут на операционном столе, без анестезии. Просто убивают.

Он вколачивался в меня, не щадя, словно я не человек, и вовсе не живая. Он причинял мне невыносимую боль, и ни капли не жалел. Разве могла я полюбить такого человека, как он? Могла? Господи!!! — кричала я в мыслях, на деле же просто всхлипывала, корчась и глотая воздух.

— Ты должна знать, кто я для тебя, — очередной толчок, рвущий тело, забирающий силы и прибавляющий еще больше ненависти. — Ты будешь снова той женщиной, которой была до падения. Поняла? — заорал он мне в лицо, и я увидела, как его перекосило, по всей видимости, от оргазма, а перед моим лицом все поплыло.