Милана Усманова – Развод. Симфония моей мести (страница 2)

Страшное слово эхом разнеслось по помещению. Оно означало предательство. Конец, предложенный тем, кто клялся быть рядом всегда. Тем, кто обещал никогда не отпускать.

Мой мир, едва начавший собираться из осколков памяти, рухнул, разлетелся на миллионы сверкающих частиц. Воздуха не хватало, хотя аппарат исправно качал его в мои легкие. Сердце, до этого неощутимое, остановилось, а потом забилось с бешеной, оглушающей силой, и монитор рядом ответил на это испуганным, ускорившимся писком.

Пиик-пиик-пиик-пиик-пиик!

– Что это? – встревоженно спросил Денис.

– Тахикардия. Пульс подскочил. Странно. Реакция на разговор? Нет, вряд ли. Просто сбой в вегетативной системе. Такое бывает. Я введу успокоительное.

Голос врача приблизился. Я снова почувствовала его пальцы на своем запястье.

Я не хотела успокоительного! Я хотела кричать! Я хотела вырвать эту трубку из горла, вскочить и вцепиться в мужа, закричать ему в лицо: я не бедная Мира! Я живая! Я борюсь! А он… он сдался. Он списал меня со счетов. Похоронил меня в своих мыслях и теперь просто хочет уладить формальности.

Я слышала, как щелкнула ампула, как в шприц набирается жидкость. Сейчас меня снова утопят в искусственном спокойствии, погрузят обратно во тьму, из которой я с таким трудом начала выбираться.

Нет.

Нет!

Я сконцентрировала всю свою волю, всю свою ярость, всё своё отчаянное желание жить в одной точке – в правой руке. В мизинце. Я приказала ему пошевелиться. Я вложила в этот приказ всю свою душу. Двигайся. Двигайся. Ну же!

Я почувствовала укол в катетер на руке. Холодная струйка пошла по вене. Лекарство начало действовать, сознание стало мутнеть, уплывать. Ритмичный писк монитора замедлился, возвращаясь к прежней монотонности.

Пиик… пиик… пиик…

– Вот видите, все приходит в норму. Денис Алексеевич, что касается вашего вопроса… Вы должны понимать – это очень серьезное решение. Эвтаназия в нашей стране запрещена. Отключение от аппаратов жизнеобеспечения возможно только после констатации смерти мозга. А у вашей жены, пусть и минимальная, но мозговая деятельность сохраняется.

– То есть, она может лежать так годами?

В голосе Дениса была безысходность.

– Теоретически, да.

– Господи…

Я слышала, как он тяжело вздохнул. Как подошел к кровати. Я почувствовала его запах. Тот самый, родной запах его парфюма с нотками сандала и чего-то терпкого, любимого мной когда-то. Он смешивался с больничной вонью, создавая чудовищный, невыносимый диссонанс.

Муж взял мою руку в свою, но не сжал мои пальцы, как делал это раньше, а просто держал, как держат предмет.

– Прости меня, Мира, – прошептал так тихо, что только я могла его услышать. – Прости. Я больше не могу. Я так устал.

И отпустил. Я слышала его удаляющиеся шаги. Скрип двери.

А после наступила тишина.

Он ушел. Оставил меня. Сдался и хочет, чтобы я умерла.

Туман успокоительного окутал меня, потянув обратно в вязкую, безразличную тьму. Но что-то изменилось. В самой глубине этой тьмы, там, где раньше было только отчаяние, теперь горел крошечный, яростный огонек.

Злость.

Он не будет решать за меня. Никто не будет. Я не «бедная Мира. Я не овощ. Я Мирослава Цветкова. И я буду жить. Вопреки всем прогнозам!

Я буду бороться, выберусь из этой тюрьмы. И вернусь. А когда вернусь, посмотрю в глаза своему мужу и он ответит мне за каждое своё слово.

Но сначала мне нужно понять, что произошло. Память возвращалась обрывками, как старая пленка с размытыми кадрами. Галерея. Моя галерея. Я работала там… владела ею? Да. «Созвездие» на Остоженке. Искусство. Картины. Это была моя жизнь, моя страсть.

И в последний вечер перед… чем? Аварией? Да, должна была быть авария. Я помнила дождь, щедро ливший на лобовое стекло, огни ночной Москвы. Я говорила по телефону, и отчего-то была зла…

Сознание угасало под натиском лекарства, мысли путались, расплывались. Но один вопрос не давал покоя, не позволяя телу сдаться под силой успокоительного: что такого произошло, что мой любимый супруг буквально настаивает отключить меня от аппаратов?

Глава 2. Правда

Время перестало существовать.

Я дрейфовала в сером тумане, где не было ни дня, ни ночи. Только бесконечная череда звуков: писк монитора, шаги за дверью, голоса медсестер. Я пыталась считать удары своего сердца, отмечать смены капельниц, но всё в итоге сливалось в одну монотонную мелодию забвения.

Сколько прошло времени после того разговора? Час? День? Неделя?

Я не знала, но каждую секунду, когда сознание прояснялось, я тратила на борьбу с собственным телом. Мизинец правой руки. Он стал моей навязчивой идеей, моей целью, моим смыслом. Я приказывала ему двигаться снова и снова, вкладывая в каждую попытку всю свою волю.

Иногда получалось. Крошечное, едва заметное подергивание. Такое слабое, что никто бы не увидел. Но я чувствовала. И это давало надежду.

Дверь палаты открылась.

Я узнала эти шаги сразу. Уверенные, размеренные, мужские. Денис. Он пришел. По ощущениям он не приходил много дней… Впрочем, вероятно, прошли всего сутки.

Странно, но вместо радости я почувствовала настороженность. После его слов о том, что меня нужно отключить от аппаратов, что-то сломалось внутри моего восприятия. Тот человек, которого я помнила, которого любила, и тот, кто стоял у моей постели, прося врача о моей смерти, не складывались в единое целое.

Денис подошел к кровати. Я чувствовала его присутствие, тепло его тела рядом. Он молчал. Просто стоял и смотрел на меня. Я ждала, что он возьмёт мою руку, скажет что-нибудь нежное. Но он просто стоял.

Атмосфера была холодной. Отстранённой, словно он смотрел не на жену, а на чужого человека.

Завибрировал телефон, нарушая тишину.

Муж достал его из кармана. Отошёл к окну.

– Да, милая, – сказал он тихо.

Милая?

Голос его стал мягким, тёплым, почти нежным. Так он когда-то разговаривал со мной. В первые годы нашей совместной жизни.

Моё сердце пропустило удар. Монитор рядом откликнулся тревожным всплеском.

– Нет, всё в порядке. Я в больнице… Да, у неё.

Пауза. Он слушал. Я напрягла слух, пытаясь разобрать слова собеседницы, но женский голос в трубке звучал раздражающе неразборчиво.

– Доктор сказал – пока мозг жив, отключить не дадут. Нужно решение комиссии, – произнес Денис, и в его словах не было ни капли сожаления. Только констатация факта, как будто он обсуждал сделку, а не жизнь своей жены.

Снова пауза. Видимо, женщина на том конце что-то отвечала.

– Милая, не волнуйся, – голос мужа стал ещё ласковее, интимнее. – Я и так весь твой. Просто нужно немного подождать. Потерпи.

Я хотела закричать. Вырвать эту проклятую трубку из горла и закричать так, чтобы он услышал. Чтобы весь мир услышал. Но горло оставалось немым, а тело неподвижным камнем.

– Скоро я стану вдовцом, – продолжал Денис, и эти слова прошили меня насквозь, как бабочку булавкой. – Совсем скоро. Обещаю тебе. И мы, наконец-то, по-настоящему сможем быть вместе.

Вдовцом.

По-настоящему вместе.

Он планировал мою смерть. Ждал её. Обещал её кому-то. Какой-то женщине, которую называл «милая».

– Люблю тебя, – прошептал он в трубку. – До вечера, Алиночка.

Алина. Её зовут Алина.

Денис отключился, постоял у окна еще несколько секунд, потом вернулся к моей кровати.

Молчание.

Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Он не нервничал. Не переживал. Стоял рядом со своей женой, лежащей в коме, и был совершенно спокоен.

– Прости, Мира, – сказал он вдруг тихо. – Так получилось.

Его голос был почти равнодушным. Как будто он извинялся за опоздание на встречу, а не за то, что хоронил меня заживо.