Милана Усманова – Лжец. Я сильнее, чем ты думал! (страница 3)

Что же теперь делать?

Этот вопрос бился в голове, как птица в клетке. Смириться? Принять эту новую реальность, как он сказал? Продолжать готовить ему еду, гладить рубашки, ждать и знать, что он возвращается ко мне только для того, чтобы отдохнуть перед возвращением назад, к своей настоящей семье?

Мне пятьдесят лет. Кому я нужна? У меня нет ни карьеры, ни сбережений, ни особых талантов. Всю себя я вложила в семью, которой, как оказалось, никогда и не было. А теперь не было и уверенности в будущем. Только страх. Страх одиночества, страх нищеты, страх остаться у разбитого корыта. И огромная прореха в душе, в которую канули вся моя любовь и вера в своего мужчину.

Глава 3. Шаг в неизвестность

Время остановилось.

Или, может быть, остановилась я. Я сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Слёзы давно высохли, оставив на щеках стянутую, липкую корку. Внутри было тихо. Не та тишина, что приносит покой, а мёртвая, звенящая. Пустота. Выжженной пустыня, где больше нечему гореть.

Солнечный луч медленно полз по стене, по ковру, по моим ногам. Он был единственным, что двигалось в этом застывшем мире. Утром он был тонким и бледным, к обеду стал ярким и тёплым, а к вечеру налился оранжевым светом, окрасив всё вокруг в цвета заката. А я всё сидела.

За окном продолжалась жизнь. Пронзительно кричали дети на площадке, гудели машины, лаяла собака. Мир не заметил, что одна из его крошечных частиц взорвалась. Он просто шёл дальше, перешагнув через обломки.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем ноги затекли до боли, заставив меня пошевелиться. Я поднялась, и тело показалось чужим, деревянным, непослушным. Как призрак, я побрела по квартире, которая вдруг перестала быть моим домом. Теперь это было место преступления, музей предательства.

Вот его кресло. Продавленное, с потёртыми подлокотниками. Сколько вечеров он просидел в нём, уставившись в телевизор, пока я гремела посудой на кухне? О чём он думал в эти моменты? О ней? О сыне? О ком-то третьем?

Вот наша общая кровать. Огромная, пустая. Постельное бельё, которое я сменила два дня назад, всё ещё пахло свежестью. Я представила, как он уходил от другой женщины, чтобы вернуться сюда, в эту кровать, ко мне. К своей «бесплатной обслуге». К горлу подкатила тошнота.

Взгляд зацепился за стену, увешанную фотографиями. Вся наша жизнь в картинках. Вот Катюша идёт в первый класс с красивыми белыми бантами. Вот мы на море, лет пятнадцать назад. А вот, в самой большой рамке, наша свадьба. Два молодых, до смешного серьёзных лица. Я худенькая, с горящими глазами, в простом белом платье, сшитое моей мамой. И высокий, красивый Павел, смотрящий на меня так, будто я – центр его вселенной.

Ложь. Всё было ложью. Или стало ею потом? Когда он впервые посмотрел на другую? Когда впервые изменил? Когда понял, что со мной удобно, а с ней хорошо?

Я сняла свадебную фотографию со стены. Стекло было холодным. Я смотрела на смеющуюся девушку и не узнавала её. Куда делась её вера? Её надежды? Её любовь? Всё это растоптали, смешали с грязью и оставили гнить на обочине чужой, настоящей жизни. С резким, почти брезгливым движением я перевернула рамку лицом вниз и положила на комод. Я больше не могла на это смотреть.

Ноги сами принесли меня на кухню. И там, открыв холодильник, я увидела их. Аккуратные пластиковые контейнеры, наполненные едой. Его любимые блюда.

Раньше, в другом состоянии, я бы, наверное, впала в истерику. Разрыдалась бы, швырнула их об стену, размазывая еду вперемешку со слезами. Но сейчас внутри была только холодная, звенящая пустота.

Я молча открыла мусорное ведро. Взяла первый контейнер. Открыла крышку. Запах жареных котлет, больше не вызывал никаких эмоций. Это был просто запах еды для чужого мужчины. Я взяла ложку и методично, спокойно выскребла всё содержимое в чёрный пакет. Котлета. Ещё одна. Горка гречки. Салат. Потом взяла следующий контейнер. И следующий.

Это не было порывом гнева. Это было осознанное, ритуальное действие. Я выбрасывала не еду. Я выбрасывала свою роль. Роль кухарки, уборщицы, служанки. Женщины, которая существует для того, чтобы кому-то было удобно. С последней ложкой салата что-то внутри меня оборвалось. Я закрыла крышку пустого контейнера и только тогда позволила себе один-единственный сухой, рваный всхлип.

Вымыла всю тару, вытерла и поставила на полку. Привычка. Даже на руинах своей жизни я продолжала наводить порядок.

И тут меня накрыло. Осознание полного, всепоглощающего одиночества. Что дальше? Куда идти? Кому я могла позвонить? Подруг, настоящих, близких, у меня не было. За годы брака все контакты сошли на нет. Павлу не нравились мои приятельницы, а заводить новые у меня не было ни времени, ни сил. Родители умерли давно. Остался только один человек во всём мире.

Катя.

Руки сами потянулись к телефону. Я нашла её номер, но палец замер над кнопкой вызова. Страх. Мне было стыдно. Стыдно признаться, что я, её мать, оказалась такой дурой. Что всю жизнь жила во лжи. Я не хотела разрушать её мир, её светлый образ отца…

Но выбор был невелик: или этот звонок, или медленное погружение в безумие здесь, в этих стенах, пропитанных предательством. Я нажала на кнопку.

– Мамочка, привет! – раздался в трубке весёлый, родной голос. – Как хорошо, что ты позвонила, я как раз хотела…

– Катюша, – перебила я. Голос был хриплым, чужим, он сорвался на первом же слове.

На том конце провода повисла тишина. Весёлость мгновенно улетучилась.

– Мам? Что случилось? Ты заболела?

– Нет, дочка, я… – я замолчала, пытаясь подобрать слова, которые не причинят слишком много боли. – Катюша, мы с твоим отцом… Больше не вместе.

Снова тишина, но теперь она была наполненной шоком и неверием.

– В смысле? Что значит «не вместе»? Вы поссорились? Мама, что происходит?

– Он ушёл, – выдавила я, и каждое слово царапало горло. Сейчас я не стала вдаваться в детали, сказала просто: – У него другая жизнь, дочка. Уже очень давно.

Я слышала, как она дышит. Буквально физически ощущала, как в её голове рушится привычная картина мира. Но в отличие от меня, Катя не впала в ступор. Её молодость, её любовь ко мне не оставили места для парализующего отчаяния. В её голосе прорезался холодный гнев.

– Что? Давно? Мама, где папа сейчас? Я ему позвоню!

– Не надо, Катюша, не надо, – взмолилась я. – Это уже ничего не изменит.

– Хорошо, – её голос стал твёрдым, командным. В нём не было ни тени сочувственной мягкости, только стальная решимость. – Тогда слушай меня внимательно. Ты не останешься в этой квартире ни на минуту. Собирай вещи. Ты едешь ко мне.

Её слова прозвучали как гром среди ясного неба. Уехать? В Москву? Бросить всё? Квартиру, работу, ту малость стабильности, что у меня осталась? Страх, который на время отступил, снова сжал горло ледяными тисками.

– Но как же… Катя, как же работа? Вещи… Квартира… Москва слишком большая и шумная, я там…

– Мама, я ничего не хочу слышать! – отрезала она. Голос не допускал возражений. – Какая работа? Какой город? Речь о тебе! Я сейчас же куплю тебе билет на автобус. На восемь утра. Вышлю его тебе на телефон. Просто возьми документы, самое необходимое, и приезжай. Слышишь? Мы со всем разберёмся вместе.

Она не спрашивала. Она приказывала. И этот приказ был спасением. С моих плеч сняли неподъёмный груз принятия решения. Мне дали чёткую, простую инструкцию, как солдату. Появилась цель. Не на жизнь, нет. Всего лишь на ближайшие несколько часов. Добраться до точки «А». И этого было достаточно.

– Хорошо, – прошептала я. – Хорошо, доченька.

Через несколько минут на телефон пришло сообщение. Электронный билет на автобус. Моё имя, фамилия, место. Завтра, 8:00.

После звонка я обвела квартиру новым взглядом. Это больше не мой дом. Это была вражеская территория. Место, где меня держали в плену последние несколько лет. Угрозы Павла про «крышу над головой» всё ещё отдавались эхом в ушах, но решительный голос дочери звучал громче.

Я нашла на антресолях старую, но крепкую дорожную сумку. И начались сборы. Это была не просто упаковка вещей. Это была ревизия всей моей жизни.

Я открыла шкаф. Ряды вешалок с одеждой. Вот это платье я надевала на юбилей к его начальнику. Вот в этой кофте встречала его из рейса. Почти каждая вещь была связана с ним, с ролью, которую я играла. Я отодвинула всё это в сторону. Взяла только пару самых простых, немарких кофт, старые, но удобные джинсы, тёплый свитер. Бельё, халат, тапочки.

Рука наткнулась на коробку на верхней полке. «Подарки» от Павла за последний год-полтора. Набор полотенец. Плед, подаренный на восьмое марта. Зонт, таких у меня было уже штуки три. Бархатная косметичка. Практичные вещи. Нужные в хозяйстве. Я всё вернула назад, на полку и с отвращением захлопнула дверцу шкафа. Ничего из этого я не возьму.

Что ещё? Документы. Паспорт, полис, трудовая книжка. Сложила всё в отдельный файл. Потом вспомнила про старый фотоальбом картонной обложке. Я достала его. Здесь почти не было Павла. Те немногие с ним я вынула и положила на прикроватную тумбочку. А после залюбовалась на фотографии: вот я держу Катюшу, крошечный свёрток, на руках у роддома. Вот она делает первые шаги. Вот мы с ней в парке, едим мороженое, и обе перемазались. Это была моя жизнь. Настоящая. Та, которую у меня никто не мог отнять. Альбом отправился в сумку.