Милана Усманова – Дарю счастье на 100 миллионов (страница 2)

– Резюме? – переспросила она так, будто я предложила ей таракана. – Оставьте на стойке. Мы перезвоним.

Не перезвонили. Я и не ждала.

В другом месте, шашлычной на Садовой, с пластиковыми столами и запахом, который бил в нос за квартал, шеф-повар всё-таки согласился поговорить. Толстый мужик с татуировкой ножа на предплечье и сальными волосами, собранными в хвост. Он посмотрел на мой диплом, хмыкнул и сказал:

– Красный? Отлично. Картошку чистить умеешь?

– Конечно.

– Вот и чисть. Пятнадцать тысяч в месяц, график два через два, обед за свой счёт.

– А готовить? – спросила я. – Я могу показать, что умею…

– Готовить тут есть кому, – отрезал он. – Мне нужны просто шустрые руки. Ну что, согласна?

Я вежливо отказалась. Он пожал плечами: «Ну, как хочешь. Следующий!»

Выходя, слышала, как он говорил кому-то: «Видал? Красный диплом, а туда же – готовить ей подавай. Эти молодые совсем охренели».

Я приехала в Питер не для того, чтобы чистить картошку за копейки. Я приехала, чтобы готовить по-настоящему, так, чтобы люди закрывали глаза от удовольствия и просили добавки. Но с каждым отказом уверенность таяла, как масло на горячей сковороде – пугающе быстро.

И вот я, совершенно без денег, без конкретного плана, без настроения, сижу на продавленной кровати в общежитии, смотрю на последнюю сторублёвку в руках и пытаюсь подсчитать: хватит ли на хлеб и плавленый сырок? Если растянуть на три дня? А если на пять?

Желудок скрутило то ли от голода, то ли от унижения, я уже не различала.

Позвонить тёте Гале, нашей соседке? Попросить денег? Тётя Галя работала медсестрой в районной поликлинике, и каждая тысяча рублей доставалась ей потом и сверхурочными. Уколы, капельницы, ночные дежурства, хамство пациентов – всё это ради того, чтобы купить себе лекарства от диабета.

Я представила её голос. «Любонька, ну конечно, переведу. Тебе сколько надо? Не голодай там, слышишь? Я тут премию получила…»

Она соврёт, никакой премии нет, просто она снова возьмёт сверхурочные, снова не будет спать, подорвёт здоровье, лишь бы помочь сироте. Добрая душа. Нет, тревожить сердобольную женщину я не стану. Выкручусь сама.

Соседка по комнате, Зина, сжалилась надо мной и дала немного в долг. Я чуть не расплакалась, пообещала вернуть как только, так сразу!

Ещё несколько дней моей голодной питерской жизни пролетели, оставив неприятные воспоминания из череды отказов. Ларёк с шаурмой у метро «Чкаловская» я заметила случайно, когда шла мимо, возвращаясь с очередного собеседования, на этот раз в пиццерию, где мне предложили место курьера («Вы же понимаете, девушка, на кухню мы берём только с опытом»). В нос ударила смесь запахов: горелый лук, несвежее масло, явно просроченные специи. Я недовольно поморщилась – профессиональная деформация, ничего не поделаешь.

Над окошком висела табличка «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ», написанная от руки фломастером, который уже начал выцветать.

Я прошла мимо.

Потом остановилась.

Боковым зрением уловила свой силуэт в витрине, повернулась, чтобы вглядеться внимательнее. На гладкой поверхности отражалась девушка, и я её не сразу узнала: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, куртка висит, как на вешалке – похудела за столь короткий срок от нервов и недоедания. Из сумки торчит черенок сковороды, там же лежат красный диплом и рекомендательные письма, которые, как оказалось на деле, никому нафиг не нужны.

«Любая работа, – сказала я себе. – На первое время подойдёт любая. Или придётся вернуться в Тамбов несолоно хлебавши. Выбирай».

Я развернулась и толкнула дверь ларька.

Внутри обнаружился невысокий армянин лет пятидесяти с усами как у Боярского и добрыми, печальными глазами. На стене висела выцветшая фотография горы Арарат и православный календарь за позапрошлый год. Пахло жареным мясом, кардамоном и почему-то старыми книгами.

– Чего хотела, дочка? – спросил он, не отрываясь от вертела с мясом.

– Работу. – Я протянула диплом. – Вот.

Мужчина вытер руки о фартук, взял документ, посмотрел и вдруг расхохотался так, что закашлялся.

– Технолог? В мой ларёк? Это как профессора математики звать по калькулятору стучать!

Раньше я бы обиделась, сейчас у меня не было сил на обиду.

– Мне нужна работа, – сказала я просто. – Любая. Я быстро учусь.

Мужичок перестал смеяться, посмотрел на меня внимательнее – так, как повар смотрит на продукт, оценивая свежесть. Видимо, я прошла проверку, потому что он кивнул:

– Шаурму крутить умеешь?

– Нет. Но умею делать соус тахини, который превращает любую шаурму в произведение искусства.

Я не хвасталась, просто констатировала факт. И собеседник это почувствовал. Он молча протянул мне засаленный, прожжённый в двух местах, пахнущий тысячей обедов фартук.

– Покажи.

Три часа спустя я полностью переделала кухню Ашота. Не физически: у меня не было на это ни сил, ни полномочий, но концептуально.

Мясо. Он мариновал его в уксусе, и оно выходило жёстким, резиновым. Я добавила в маринад мёд, копчёную паприку и гранатовый сок, купленный в недорогом магазинчике за углом. Кислота сока размягчила волокна, а сахар из мёда карамелизовался при жарке. И получилась тонкая, хрустящая, с дымным привкусом корочка.

Лаваш. Ашот брал самый дешёвый, и заворачивал как есть в холодный да ломкий. Я же смазала лаваш чесночным маслом и подогрела на сухой сковороде. Тридцать секунд, не больше. Так он стал хрустящим снаружи и мягким внутри.

Овощи. Слишком много капусты, слишком мало зелени, слишком грубо нарезано. Я поменяла пропорции, добавила рукколу и лук, выдержанный в быстром пятнадцатиминутном маринаде из винного уксуса с сахаром.

Соус. «Фирменный» соус Ашота был майонезом с кетчупом. Я сделала тахини: кунжутная паста, лимон, чеснок, щепотка зиры. И йогуртовый на основе греческого йогурта с мятой, огурцом и каплей оливкового масла.

Ашот смотрел на всё это молча. И, недоверчиво качая головой, давал деньги на недостающие ингредиенты. Иногда он хмурился. Один раз попытался возразить («Это же дороже будет!»), но я объясняла: да, ингредиенты дороже, но порции можно чуть уменьшить, потому что вкус насыщеннее, и клиент наестся меньшим количеством. В итоге себестоимость та же, а итоговый продукт от первоначального будет отличаться буквально, как небо от земли.

Он не верил. Но вошёл в раж и дал мне карт-бланш.

И вот Ашот сидит на перевёрнутом ведре, жуя шаурму и глядя на меня глазами человека, который только что увидел чудо.

– Двадцать лет кручу, – сказал он наконец. – Двадцать лет. И ни разу так вкусно не было!

Я молчала, боясь спугнуть удачу.

– Двадцать пять тысяч, – сказал он. – И делай что хочешь.

Двадцать пять тысяч. Это было больше, чем я просила. Больше, чем ожидала. Больше, чем заслуживала, как мне тогда казалось.

– Спасибо, – выдавила я. – Я… спасибо.

Ашот махнул рукой:

– Не благодари. Работай вот так, чтобы люди твою шаурму с руками отрывали. Жду тебя завтра в восемь. И это… – он замялся, – ты где живёшь-то?

– В общежитии на Электросиле.

Он поморщился:

– Далеко. И дорого небось?

– Три тысячи.

– Три тысячи за общагу? Совсем обнаглели. – Он помолчал, покрутил ус. – Слушай, у меня тут комната есть. Ну, не комната, кладовка скорее. Но с окном. Раньше там сменщик жил, сейчас пустует. Хочешь, живи. Бесплатно, пока работаешь.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Вы… серьёзно?

– Серьёзней не бывает, – мужчина встал, отряхнул фартук. – Только учти: я не из доброты. Мне нужно, чтобы ты приходила вовремя, а с Электросилы сюда – туева хуча времени.

Он врал. Конечно, врал. Я видела это в его глазах – печальных, добрых глазах человека, который знал, каково это: приехать в чужой город с чемоданом и мечтой. Но я не стала спорить.

– Спасибо, – выдохнула снова, стараясь удержать дрожь ликования. – Я не подведу!

– Посмотрим, – ответил он, качнув головой.

В тот вечер я шла по набережной и плакала, в этот раз не от бессилья, а от счастья. Нева отражала огни разведённых мостов, и мне мерещилось, что город подмигивает мне: «Ну что, Василькова, не зря приехала?»

Пока непонятно, но вроде уже и не зря.

Впервые за месяц я не чувствовала голода. Не чувствовала страха. Не чувствовала той сосущей пустоты в груди, которая просыпалась вместе со мной каждое утро в общежитии.