Милана Усманова – Брошенная. Развод с предателем (страница 2)

Ее голос был молодым, звонким. Слова падали на меня, как градины.

Я молчала, не в силах произнести ни слова. Я смотрела на эту женщину, обсуждающую мой дом как свою будущую собственность. Ева слегка улыбнулась уголками губ, поймав мой взгляд, и эта улыбка была хуже пощечины.

– В общем, так, – продолжил Антон, видя, что я не реагирую. – Давай не будем усложнять. Эта квартира, как ты знаешь, моих родителей. Она моя. К тебе она не имеет никакого отношения. Так что это не мне надо отсюда съезжать, а тебе.

Я моргнула. Наверное, ослышалась и это всё ещё дурной сон.

– Что?

– Съехать, Аня. Освободить квартиру. Желательно прямо сейчас.

Прямо сейчас. Он сказал это так, будто просил передать ему соль.

– Куда… куда я пойду? – прошептала я. Мой голос был едва слышен.

– Ты взрослая женщина, Аня. У тебя есть родители, подруги, наверное. Это уже не моя проблема. Мы разводимся. И я хочу, чтобы все было быстро и чисто. Делить нам нечего. А теперь, будь добра, собери свои вещи.

У меня на языке вертелись слова «я беременна». Прямо сейчас, в эту секунду, я могла бы их произнести. Посмотреть, как изменится его лицо. Как испарится эта деловая уверенность. Но я посмотрела на Еву, стоящую рядом с ним, такую молодую, такую торжествующую, и поняла – даже если он узнает, это ничего не изменит. Ребенок станет лишь обузой, еще одной проблемой, от которой он захочет избавиться.

Ева молча наблюдала за этой сценой, прислонившись к дверному косяку. В ее позе была скучающая надменность победительницы. Она не просто заняла мое место в постели мужа, она пришла вышвырнуть меня из моего же дома.

– У тебя есть час, – добавил Антон, посмотрев на часы. – Мы подождем на улице.

Он развернулся и пошел к выходу. Ева бросила на меня последний взгляд, презрительно задержавшись на моем выцветшем домашнем платье, и последовала за ним. Дверь снова захлопнулась.

Час. Мне дали час, чтобы стереть пятнадцать лет своей жизни.

Я стояла посреди гостиной, как громом пораженная. Этого не могло быть. Это была какая-то запредельная, сюрреалистическая жестокость, в которую отказывался верить мозг. Но холод, разливающийся по венам, был настоящим. И тиканье часов на стене, отсчитывающее мой последний час в этом доме, тоже было настоящим.

Я пошла в спальню. Открыла шкаф. Вот его рубашки, висящие рядом с моими платьями. Вот полка с его свитерами. А вот моя. Что брать? Что можно унести с собой из утонувшего корабля? Я вытащила спортивную сумку, ту самую, с которой мы ездили на дачу. И начала без разбора бросать в нее вещи. Белье, пара джинсов, свитер, домашний халат. Косметичка.

Документы. Я открыла ящик комода. Паспорт, свидетельство о браке – это еще пригодится для развода. Диплом консерватории. Трудовая книжка, практически пустая за все эти годы домашней жизни. Банковская карта, там немного денег и несколько тысяч рублей наличными.

Я действовала как автомат, не думая, не чувствуя. Мозг включил какой-то защитный механизм, блокирующий эмоции.

Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, под стопкой книг, лежал маленький конверт. Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри был снимок. Первый снимок УЗИ. Маленькое темное пятнышко на сером фоне. Мой ребенок. Наш ребенок. Я быстро сунула снимок в карман сумочки, туда, где лежали паспорт и кошелек. Это единственное, что было по-настоящему моим. То, что он не мог у меня отнять.

Я сняла с пальца обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко. Положила его на комод, рядом с его ключами. Пусть остается здесь, в этом чужом теперь доме.

Обвела квартиру прощальным взглядом. Вот диван, на котором мы смотрели фильмы по вечерам. Вот обеденный стол, за которым собирались редкие гости. Вот моё пианино, нелепое и громоздкое в этой новой, враждебной реальности. На пюпитре все еще стояли ноты Шопена. Я закрыла их. Спектакль окончен.

Сумка получилась нетяжелой. Вся моя жизнь за пятнадцать лет уместилась в одну спортивную сумку.

Я вышла на лестничную клетку и закрыла за собой дверь. Ключи остались в замке. Мне они больше не понадобятся. Я спустилась по лестнице, не став дожидаться лифта. Во дворе, у подъезда, стояла его машина. Я видела темные силуэты внутри. Они ждали. Наверное, обсуждали планы на завтра, на новую жизнь. Я прошла мимо, не оборачиваясь, и нырнула в темноту дворов.

Ночь окутала меня своей холодной, безразличной тишиной. Я шла, сама не зная куда. Ноги несли меня мимо спящих домов, мимо редких фонарей. Я оказалась в небольшом сквере и опустилась на первую попавшуюся скамейку. Она была ледяной и мокрой от вечерней сырости.

Вот и все. Конец. Мне сорок два года. Я разведена, бездомна, безработна и беременна. В кармане несколько тысяч рублей. И телефон.

Я достала его. Пальцы сами пролистали список контактов. Мама… нет, ни в коем случае. Она этого не переживет. К родителям я поехать не могу, они живут в однокомнатной, и сердце отца не выдержит такого стресса. Другие знакомые… что я им скажу? «Привет, меня муж выгнал на улицу, можно у тебя переночевать?»

Тут пальцы сами замерли на имени «Дарья».

Мы не так часто общались в последнее время. У неё своя жизнь, свой бизнес, свои заботы. И как бы я ни хотела её обременять, выбора у меня не было.

Нажала на вызов. Длинные гудки казались вечностью.

– Алло? – голос подруги был сонным и немного раздражённым. Я явно разбудила её. – Даш… – мой голос сорвался. – Даш, это я, Аня.

На том конце провода наступила тишина. Потом её голос мгновенно стал бодрым и встревоженным.

– Анька? Что случилось? Что с голосом? Ты где?

– Даш, прости, что так поздно. Умоляю, прости. Можно я к тебе приеду? Мне… мне некуда идти.

Я заплакала. Впервые за этот бесконечный вечер. Беззвучно, горько, сотрясаясь всем телом на этой холодной скамейке посреди враждебного города.

– Так, без паники, – строго приструнила она меня. – Ничего не объясняй сейчас. Адрес мой помнишь?

– Да… Кажется, да.

– Вот и отлично. Вызывай такси и дуй ко мне. Слышишь меня, Ань? Я жду. И не смей отключаться. Говори со мной, пока едешь.

Я кивнула, хотя она не могла этого видеть:

– Хорошо, – прошептала непослушными, дрожащими губами.

С трудом встала со скамьи. Впереди мерцали огни проспекта. Там была жизнь, там были машины. И там, на другом конце города, меня ждал единственный человек, к которому я решилась обратиться. Я побрела в сторону огней, прижимая к себе сумку с остатками прошлой жизни и единственную тайну, которая теперь была моим единственным будущим, ради малыша я буду жить.

Глава 3

Таксист, мужчина неопределенного возраста с усталыми глазами, молчал всю дорогу. Из динамиков его старенькой «Нексии» лилась какая-то безликая поп-музыка про неземную любовь и разбитые сердца. Ирония была настолько злой и очевидной, что хотелось рассмеяться. Или завыть. Но я не сделала ни того, ни другого. Я просто сидела на заднем сиденье, вцепившись одной рукой в свою сумку, другой в смартфон, и смотрела на проносящиеся мимо огни города. Моего города, который вдруг стал абсолютно чужим.

– Говори со мной, – приказал голос Дарьи в телефоне.

– Что говорить? – прохрипела я.

– Что видишь. Просто описывай. Не молчи.

– Вижу… проспект. Витрины. Реклама кредита… «Живи сейчас». – Я криво усмехнулась. – Смешно.

– Не смешно. Дыши. Ты проезжаешь мост?

– Да.

– Отлично. Скоро будешь у меня. Я сделала тебе чай. С бергамотом, твой любимый.

Чай с бергамотом. В прошлой жизни, которая закончилась пару часов назад, я пила его каждое утро. Эта простая деталь, эта ниточка, протянутая из моего прошлого в туманное будущее, заставила горло снова сжаться от спазма. Дарья помнила. За всеми своими делами, за своей бурной, успешной жизнью, она помнила, какой чай я люблю.

Я смотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное пятно с огромными, испуганными глазами. Это была не я. Это была какая-то посторонняя, раздавленная горем женщина. А я, настоящая я, осталась там, на полу в гостиной, у ножек пианино.

Я чувствовала, как внутри меня, в самом центре моего существа, затаился мой маленький секрет. Мой ребенок. Он был единственным светом в этом кошмаре. Я положила ладонь на живот поверх тонкой ткани платья. «Я здесь, – подумала я. – Я с тобой. Что бы ни случилось, я здесь».

Таксист свернул в незнакомый мне район новостроек. Высокие, безликие башни из стекла и бетона, похожие друг на друга, как близнецы. Дарья переехала сюда год назад, продав свою старую квартиру в центре. «Больше воздуха, меньше ностальгии», – сказала она тогда. Я еще подумала, как можно добровольно променять уют старого города на эти каменные джунгли. Теперь я поняла. Иногда, чтобы выжить, нужно сжечь за собой все мосты и начать с чистого листа.

– Я приехала, – сказала я в трубку, когда машина остановилась у ярко освещенного подъезда.

– Вижу тебя. Поднимайся, двенадцатый этаж, дверь открыта.

Я расплатилась с таксистом, потратив почти все свои наличные, и вышла из машины. Ноги подкашивались. Войдя в подъезд, увидела просторный холл с консьержем и зеркалами во всю стену. Все было новым, блестящим и абсолютно бездушным. Как декорации к спектаклю о будущем.

Дверь квартиры с номером 128 действительно была приоткрыта. Я толкнула ее и шагнула внутрь.

Подруга стояла посреди коридора. На ней был простой серый халат, волосы собраны в небрежный пучок на затылке, на лице ни грамма косметики. Она выглядела уставшей, но глаза ее были ясными и очень серьезными. Дарья, которая всегда все контролировала, которая строила карьеру, пока я играла в домохозяйку. Которая предупреждала меня об Антоне еще до свадьбы: «Ань, он эгоист. Ты для него красивая вещица, не больше». Я тогда не слушала. Думала, она завидует.