Милана Панова – Справка для лешего (страница 3)

— Синицына. Знаете, что такое бумага с печатью?

— Документ.

— Это договор. А договор для них — это всё. Это единственное, что защищает их в мире, где их больше никто не видит. Пока у домового есть регистрация — он существует. Юридически. А значит, и физически тоже. Бумага держит их здесь, в этом городе, крепче любого заклинания.

Варвара задумалась. Это объясняло, почему Тихон каждое утро перечитывал свою временную регистрацию и бережно прятал её под клеёнку на кухонном столе.

* * *

В среду ночью к окну пришёл водяной.

Сначала Варвара почувствовала запах — тяжёлый, сырой, как в подвале, где прорвало трубу. Потом увидела лужу, которая медленно ползла по полу от входной двери к её стойке. И только потом увидела самого посетителя: грузного мужчину с зелёной бородой до пояса, в мокром пиджаке поверх тельняшки и в резиновых сапогах. На голове у него сидела кувшинка, как шляпа.

— Пахом Иванович, — представился водяной, плюхаясь на стул. Стул жалобно скрипнул. — Городской пруд в парке Победы. Двести лет на одном месте. Претензия у меня.

— Слушаю вас.

— Они мне фонтан поставили, — сказал Пахом Иванович с такой горечью, будто ему сообщили, что его пруд переименовали в лужу. — Посередине. Светомузыкальный. Каждый вечер с восьми до одиннадцати он мне прямо в… извиняюсь… в жилое помещение бьёт струями. И музыку играет. «Подмосковные вечера». Двести сорок раз за лето. Я считал. Я уже эти вечера ненавижу. Я рыбу свою спросил, так и рыба ненавидит.

Варвара открыла регламент. Глава одиннадцатая, «Споры граждан особого статуса с органами местного самоуправления».

— Вы можете подать заявление о нарушении права на тихое пользование жилым помещением, — сказала она. — Оно рассматривается в течение…

— Знаю я, в течение скольких, — перебил водяной. — Я двадцать лет назад такое писал, когда они там лодочную станцию открыли. До сих пор рассматривают. Ты мне лучше скажи, дочка, можно им этот фонтан… ну… того?

— Чего — «того»?

Пахом Иванович сделал неопределённый жест мокрой рукой, и с его пальцев на стойку упала маленькая рыбка, подпрыгнула и шлёпнулась обратно на пол.

— Затопить. Насовсем. Чтоб не включался.

— Это порча муниципального имущества, — строго сказала Варвара. — За это предусмотрена ответственность.

— Какая?

Варвара полистала регламент. Нашла.

— Принудительное обмеление на срок до трёх лет.

Водяной побледнел, насколько может побледнеть существо зелёного цвета.

— Ладно, — сказал он. — Давай своё заявление.

Варвара помогла ему заполнить форму. Почерк у водяного был размашистый и мокрый, бумага расползалась под его пальцами, и в итоге заявление пришлось сушить на самоваре Аглаи Ферапонтовны. Но Варвара добавила от себя пункт: «Прошу также рассмотреть возможность изменения музыкального репертуара фонтана», — и Пахом Иванович ушёл почти счастливым.

— Почему «почти»? — спросила Варвара, когда он исчез за дверью, оставив после себя лужу и запах тины.

— Потому что водяные никогда не бывают совсем счастливы, — ответила Аглая Ферапонтовна. — Это у них видовое.

* * *

В четверг пришёл леший.

Варвара не сразу поняла, что это посетитель. Сначала ей показалось, что кто-то занёс в зал небольшое дерево и поставил его у входа. Дерево было сухое, корявое, с лишайником на ветках. Потом дерево шагнуло вперёд, и Варвара увидела, что у него есть глаза — два жёлтых огонька в глубине ствола, — а ветки на самом деле руки.

Леший подошёл к окну, наклонился, и в зале запахло прелой листвой и грибами.

— Пантелеймон, — сказал он голосом, похожим на скрип старых сосен. — Лесопарк «Сосновый бор». Мне справку.

— Какую?

— Что я — это лес.

Варвара моргнула.

— Простите?

Пантелеймон тяжело вздохнул, и с его веток посыпались сухие иголки.

— Они хотят лес мой… того. Часть. Восточную. Под парковку для торгового центра. Говорят, это неиспользуемая территория. Я им говорю: как неиспользуемая, я ж там живу! А они говорят: а вы кто такой? А я говорю: леший. А они говорят: таких не бывает. А я говорю: вот же я. А они говорят: предъявите документы.

— И у вас нет документов?

— Есть, — обиделся леший. — Вот.

Он достал из дупла в груди сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевший до цвета осенней листвы, и положил на стойку. Это была жалованная грамота. Варвара развернула её, и у неё перехватило дыхание. Грамота была датирована 1709 годом, написана гусиным пером и подписана размашисто: «Пётръ».

— Это подпись Петра Первого? — прошептала она.

— Ага. Он у нас охотился. Заблудился. Я его вывел. Он мне за это грамоту дал. «Леший Пантелеймонъ есть хозяинъ лесу сего, и никто да не смеетъ его обидеть». Только они говорят, что грамота недействительная. Устаревшая форма документа.

Варвара перечитала грамоту ещё раз. Потом открыла регламент. Потом посмотрела на Аглаю Ферапонтовну. Та, к её удивлению, отложила Гражданский кодекс и внимательно наблюдала за ней.

— Аглая Ферапонтовна, — сказала Варвара. — А грамоты, выданные до 1917 года, у нас принимаются?

— Принимаются, — ответила начальница. — Если подтверждены архивом. Регламент, глава девятнадцатая, пункт третий.

— Значит, можно сделать архивное подтверждение и на его основании выдать справку о том, что Пантелеймон является законным владельцем — то есть законным… лесом?

— Можно. Но долго.

— Сколько?

— Тридцать рабочих дней.

— А когда они собираются начать вырубку? — спросила Варвара у лешего.

— Через месяц.

Варвара посмотрела на календарь. Тридцать рабочих дней — это шесть недель. Не успевали.

— Тогда я запишу на «срочно», — сказала она и поставила в углу заявления красный штамп «СРОЧНО».

Аглая Ферапонтовна приподняла бровь.

— У нас нет срочного порядка, Синицына.

— Есть. Пункт 2.14. «В случае угрозы жизни или здоровью гражданина особого статуса срок может быть сокращён до трёх рабочих дней». Вырубка леса — это угроза жизни лешего.

Аглая Ферапонтовна помолчала. Потом медленно кивнула. Варвара могла поклясться, что уголки её губ на мгновение дрогнули — почти как улыбка.

— Вы читали регламент, Синицына.

— Весь. За три ночи.

— Хм, — сказала Аглая Ферапонтовна и вернулась к Гражданскому кодексу. Но перед этим она достала из-под стойки печенье — то самое, которое для домовых, — и положила одно на стол перед Варварой.

Варвара поняла, что это примерно как получить орден.

* * *

Под утро, когда очередь иссякла, в зал вбежал парень в жёлтой куртке курьерской службы и с огромным термокоробом за спиной. Он был высокий, растрёпанный, с щетиной и очень тёмными глазами. Он затормозил у окна номер тринадцать, тяжело дыша, и шлёпнул на стойку талончик «О-003».

— Успел! — сказал он. — Слава… эээ… в добрый час. Я Глеб. Глеб Волков. Мне нужен этот… статус. Сезонного инвалида.

— Какого инвалида? — переспросила Варвара.

— Сезонного. Ну, понимаете… — Он покосился на Аглаю Ферапонтовну и понизил голос. — У меня работа. Доставка. Хорошая работа, мне нравится. Но раз в месяц я, ну, не могу. Три дня. В полнолуние. А мне говорят: Волков, у тебя третий раз за квартал больничный, мы тебя уволим. А я что им скажу? Что я раз в месяц превращаюсь в волка и бегаю по лесопарку? Они меня в психушку отправят.