Мила Ваниль – Чужая беременная (страница 20)
— Да.
— Нет.
— Почему?
— Во-первых, я уже дал обещание, а слов на ветер я не бросаю. Во-вторых, в деревне ей будет лучше. Ты надолго?
— На месяц. Может, на год.
— У-у-у… И кто о ней в городе позаботиться? Муж?
Кольку передернуло:
— Ты в курсе?
— О да. И родителей ее видел, познакомиться, слава богу, не довелось. Ты лучше скажи, друг… Давай только без обид и ерничанья.
— Постараюсь…
— Какого хрена ты уезжаешь так надолго, если любишь? Маруське сейчас ох как нелегко придется.
Колька сгорбился и уставился в одну точку. Смотрел мимо Михаила невидящим взглядом, решаясь еще на одно признание.
— Я Машу с детства люблю, — отмер он наконец. — Мы с ней в пять лет познакомились, в танцевальном ансамбле. Как запал на ее косички, так и все, пропал.
Да, косички у Маруси, и впрямь, волшебные.
— Мы дружили. Хорошо дружили. Классе в десятом я попытался за ней ухаживать, но она в упор не замечала моих стараний. Друг, и все. Целовать себя не позволяла, смеялась. Я думал, мелкая еще, не доросла, всему свое время. После школы Маша поступила в институт, а мне повезло, я выиграл грант на обучение в престижной танцевальной школе, в Америке. Когда я вернулся, Маша уже вышла замуж.
— Нет повести печальнее на свете… — пробормотал Михаил. — Ну? И ты решил стать геем ей назло?
— Я хотел остаться другом, — мотнул головой Колька. — Маша порядочная, она не стала бы иначе… Да и я… Других женщин для меня не существовало. Думал, я однолюб. Так не все ли равно, что обо мне говорят?
— Санта-Барбара… — Михаил подпер рукой голову. — Я впервые такого идиота вижу.
— Сам же просил без ерничанья! — возмутился Колька.
— Да, прости. — Он почесал бровь. — А сейчас что изменилось?
— А сейчас мне предложили очень выгодный контракт.
— Контракт важнее любимой женщины?
— Нет. — Колька перестал кривиться, посмотрел на Михаила в упор. — Я вдруг понял, что любимой женщины у меня нет. И никогда не было. Я навсегда — только друг.
— Я тебе, конечно, сочувствую… Но все же лучше поздно, чем никогда.
— Наверное…
— И теперь, возвращаясь к твоей просьбе… Коль, ты подумай еще раз. Я, конечно, человек посторонний, всех тонкостей знать не могу. И если ты будешь настаивать, то скажу Марусе все, что захочешь. Но где ей будет лучше, здесь или в Москве? Она же не просто так убежала, ее там многое тяготит. А я девочку не обижу, присмотрю, помогу.
Думал Колька недолго.
— Ты прав, — признал он. — Но если с ней что случится…
— Понял, — серьезно кивнул Михаил. — Я не жилец.
— Ты только ей ничего не говори обо мне.
— Пусть и дальше думает, что ты — гей?
— Да.
— Ладно, как скажешь…
Маруська за калиткой уже достигла точки кипения, потому как едва они вышли на крыльцо, завопила:
— И не стыдно вам над беременной издеваться!
— Маш, поехали за саженцами, — вздохнул Колька. — Оставайся здесь, если хочешь.
— Ура-а-а! — запрыгала Маруся.
Михаил прятал улыбку, наблюдая за ней. Он отогнал пса, и Колька вышел к Марусе. Та повисла у него на шее, поцеловала в щеку, а потом строго отчитала:
— Я думала, ты драться ходил! Не пугай меня больше, хорошо?
— Хорошо, — покорно согласился незадачливый «Ромео».
— А с тобой я вечером поговорю! — грозно пообещала Маруся Михаилу.
— Уже боюсь, — фыркнул он и ушел на задний двор.
За молоком Маруся пошла умиротворенная и слегка уставшая. Полдня они с Николя выбирали цветы и саженцы, потом он копал ямы под кусты, а она готовила, то и дело выглядывая из окна.
Слова Николя не шли у нее из головы. Пошутил? Или нет? Он работал, раздевшись по пояс. Сказал, что не боится обгореть на солнце. Маша пыталась посмотреть на него другими глазами, как на привлекательного мужчину.
Николя можно назвать красивым. И, благодаря профессии, сложен он великолепно. Мышцы бугрятся под кожей, и движения четкие, сильные. Тату у него на левом плече, а серьга — в правом ухе. Николя никогда не говорил, что означают иероглифы его татуировки, и фотографировать не позволял. Все отшучивался.
Когда он вернулся из Америки и объявил Маше о своей сексуальной ориентации, она поверила сразу. И с облегчением вздохнула, чего уж там. Еще в школе он пытался за ней ухаживать, но уже тогда она видела в нем друга, скорее, даже брата. И его поцелуи воспринимались, как инцест. Хорошо, что он переболел ею.
Так неужели все это — неправда?
После работы Маша усадила Николя обедать, а сама пошла за молоком к забору.
— Спасибо, — сказала она Михаилу. — Ты смог убедить этого упрямца.
— Ерунда, — отмахнулся он. — Маруся, я б дырку в заборе опять сделал.
— Зачем? — прищурилась она.
— Лорд по ночам мог бы и твой двор охранять. Тут тихо, но вдруг кто чужой забредет.
— А-а-а… Хорошо, я не против.
И отчего она решила, что сосед для себя проход сделать хочет?
— Марусь…
— А?
— А чего ты тут сажать собралась? Вдоль забора?
— Жасмин.
Маше показалось, что сосед тихо застонал.
= 19 =
— У тебя аллергия на жасмин? — спросила Маша.
Мелькнула мысль о бесследно исчезнувших кустах бабы Шуры. Николя утверждал, что они росли аккурат вдоль этого забора.
— Да, — обрадовался Михаил. — Точно.
— О… — Она расстроилась. — Я не знала. Может, еще на что-то? А то…
— Нет. — Он перебил ее так резко, что Маша вздрогнула. — Извини, я тебя обманул. Нет никакой аллергии.