Мила Морозова – Vita Vulgaris. Жизнь обыкновенная. Том 1 (страница 21)

– Что это они там разглядывают? – спросила я.

– Пойдём, посмотрим, – предложила Галя.

Подойдя ближе, и максимально возможно вытянув шею, Галка прошептала:

– Это Мадинка!

Я тоже вытянула шею и увидела девушку, сидевшую на стуле. Вероятно, она ожидала своей участи, которая решалась за закрытой дверью деканата. Меня поразило то, что Мадина сидела, закинув ногу на ногу с совершенно спокойным и независимым видом, давая окружающим возможность глазеть на себя как на заморскую диковинку. Не знаю, что было у неё на душе, но держать удар она явно умела. Потянув Галю за локоть, я прошептала:

– Как в зоопарке. Пойдём отсюда.

На собрании с участием преподавательского состава факультета нам сообщили, что Мадинку из института отчислили и предложили исключить её из членов ВЛКСМ. Потом препы осудили всех девушек, «позволяющих себе вызывающий макияж и недопустимо короткие юбки в стенах вуза». Особенно лютовала Маргарита Витальевна – пожилая старая дева, которая заявила, что накрашенные губы и подведённые чёрным карандашом глаза – прямая дорога к развратному образу жизни. Её пафос никого не удивил, потому что из поколения в поколение передавалась информация о том, что когда в тексте разбираемого произведения встречалось слово «rape» (изнасилование) Маргарита всегда краснела и предлагала в пересказе заменять его менее грубым и более подходящим по её мнению выражением «an act of violence» (акт насилия).

Когда Маргарита Витальевна завершила свою гневную отповедь, неожиданно поднялся Витя Сторыгин и встал на защиту подведённых глаз.

– А мне кажется, что если девушка хочет выглядеть красивее, она на это имеет право. В этом ничего плохого нет. Вот у меня волосы непослушные, так я, чтобы они не торчали, иногда их на мамины бигуди накручиваю. Вот здесь, спереди.

Над Витькиным признанием в усмирении непослушного хохолка под названием «Вотздесьспереди» все дружно посмеялись, а я подумала, что на его месте никогда бы во всеуслышание не заявила о столь интимной подробности своей личной жизни. Однако его правозащитную речь оценила, хотя тогда ещё косметикой не пользовалась.

После этого собрания я пришла домой и наложила на веки зелёные тени папиной пастелью. Потом нашла чёрный карандаш 3 м и подвела глаза жирным ободком по верхнему веку и тонкой линией по нижнему. С подведёнными глазами и зелёными веками я показалась себе просто неотразимой, и решила, что буду краситься, даже если это грозит мне разгульным образом жизни.

Несмотря на эпохальность принятого решения, жизнь моя не изменилась. Мне по-прежнему было скучно в этом, как его сами студенты называли, «ликбезе», но я почему-то за весь год ни разу не вспомнила о своих планах насчёт художественной студии. Умер во мне художник, так и не родившись, и никто вокруг, включая и меня самоё, этого не заметил. Весной я окончательно решила иняз бросить. Вспомнив свою детскую любовь к Робертино Лоретти, я подумала, что неплохо бы выучить итальянский язык, забрала документы и собралась лететь в Питер поступать в ЛГУ.

Лялька тоже считала, что образование, полученное в Казахстане, – это не предел её мечтаний, и намеревалась повторить свою попытку поступить в Новосибирский Университет, тем более что туда собирался ехать и её однокурсник Алексей Корен. Похоже, что подруга моя была влюблена в него по уши. Когда она произносила необычную и звучную фамилию «Корен» (а произносила она её через каждое слово), Лялькины глаза излучали прямо-таки осязаемое тепло, которое настолько подогрело моё любопытство, что я не выдержала:

– Да познакомь ты меня со своим Кореном, наконец!

– Ладно, при случае.

Случай представился на следующий день. Я зашла к Ляльке после занятий. Они к тому времени уже не жили в обсерватории, потому что Лялин отец оставил науку и преподавал в политехническом институте, от которого, вероятно, и получил трёхкомнатную квартиру в центре города. Ляля сказала мне, что Корен должен к ней прийти с минуты на минуту. Я даже разволновалась: ведь часто бывает так, что нахвалят тебе, к примеру, какой-нибудь фильм, а ты его посмотришь, и потом долго недоумеваешь, как это тебе такую ерунду на постном масле чуть ли не за шедевр мирового кинематографа выдавали. Разочаровываться в Лялькином избраннике мне вовсе не хотелось.

В дверь позвонили.

– Это Корен! – сказала Ляля, и глаза её испустили очередную порцию тепловой энергии.

В комнату вошёл высокий, плечистый и довольно плотный блондин с большими голубыми глазами. На нём была светло-синяя рубаха с большим отложным воротом, которая, как мне показалось, не совсем удачно подчёркивала его, уж слишком, белую кожу.

– Познакомься, Алёша, моя подруга Мила, – сказала Ляля.

Корен подошёл ко мне, и я протянула руку:

– Очень приятно, – сказала я.

Вместо традиционного ответа, Корен произнёс:

– У тебя такая узкая ладонь, что моя рука от неожиданности сначала на пустоту наткнулась.

Корен мне понравился. Может быть даже немного больше, чем я ожидала.

Алексей пришёл к Ляле явно не для того, чтобы провести время в компании её родителей и двух младших братьев. Меня там и вовсе не предвиделось. Скорее всего, влюблённые собирались погулять, и Корен, как настоящий кавалер, зашёл за своей барышней в дом, а не ожидал её во дворе или в подъезде.

Так оно и случилось, потому что он сказал:

– Пойдёмте ко мне. Музыку послушаем.

Потом, немного понизив голос, добавил:

– Тем более что дома у нас никого нет.

– Пойдёмте, – согласилась Ляля.

Однако гостеприимная мама моей подруги без угощения нас не выпустила. Она усадила нас за стол, в центре которого на узбекском лягане ручной работы высилась гора настоящих татарских беляшей. Мы попили чай и откланялись.

Жил Корен недалеко от Ляли на одной из самых старых улиц Алма-Аты, которая в городе Верном называлась Торговой, потом улицей Горького, а после перестройки её превратили в алма-атинский Арбат и назвали Жибек-Жолы, что в переводе с казахского означает «Шёлковый путь». Поскольку шёлковый путь – это путь торговых караванов, можно считать, что круг замкнулся.

Трёхэтажный сталинский дом, в котором жил Корен, был построен пленными японцами, и в народе его называли «домом академиков». По приказу Сталина предполагалось возвести пятнадцать таких домов для академиков – по одному в каждой Советской республике, но успели построить всего восемь, а после его смерти о приказе, естественно, забыли.

Сегодня, когда в Москве, да и не только в Москве как грибы растут элитные дома с огромными квартирами, зимними садами и бассейнами, простой человек (пусть ему такие квартиры и недоступны) может себе представить, что такое «шикарная квартира». В те же времена пределом мечтаний любого обывателя была трёхкомнатная квартира улучшенной планировки. Поэтому неудивительно, что, когда я оказалась в квартире Коренов, у меня от неожиданности перехватило дыхание: огромная гостиная с полуколоннами и лепниной имела площадь, сопоставимую с площадью всей нашей малогабаритки. Я перевела дух и сказала:

– Теперь мне ясно: мы живём в обувной коробке.

Корен засмеялся:

– Да, все говорят, что у нас хоромы.

Потом, как бы извиняясь за то, что они живут не как все, Алёша продолжил:

– Вообще-то у нас коммунальная квартира – на двух хозяев.

– Как это?! – удивилась Лялька.

– Очень просто: одну большую квартиру поделили на две с общей кухней.

– И сколько комнат было в большой? – поинтересовалась я.

– Ну, у нас три плюс у соседей две. Да! У них ещё комната для прислуги, но они в ней не живут.

– Почему? – спросила Ляля, – На ней же не написано, что она для прислуги.

– Потому что эта комната на кухню выходит. У них там склад ненужных вещей, – объяснил Алёша.

Шесть комнат плюс кухня – семь! Это было за гранью реальности: как если бы мне сказали, что видели корову о семи ногах, или семиколёсный автомобиль. Такого не бывает. Мало того, оказалось, что квартиры в этом доме имеют парадный и чёрный входы. Мы вошли через чёрный, а парадный вход с квадратной восемнадцатиметровой прихожей принадлежал соседям. Вот такая коммуналка!

– Вообще-то эту квартиру дали бате, – продолжил Алёша, – когда он ещё доцентом был, и только потому, что её академики забраковали.

– Забраковали? А почему? – спросила Ляля.

– Потому что она на первом этаже, и под ней раньше была кочегарка. Под окнами в подвал уголь сгружали.

– Поня-я-я-тно.

Обсуждая квартирный вопрос, Алексей перебирал пластинки.

– Вот вальс, – сказал он и поставил пластинку на проигрыватель. – Потанцуем?

Зазвучал самый известный вальс Штрауса «Сказки венского леса», входивший, наряду с “Полонезом Огинского» и «Танцем маленьких лебедей», в обязательный список произведений, почти каждый день звучавших по радио в концертах по заявкам трудящихся. Корен сдвинул стол к окну, подошёл к Ляле и галантно поклонился. Лялька присела в шутливом книксене, и они заскользили по дубовому паркету, натёртому мастикой до зеркального блеска. Когда Ляля запыхалась, Корен усадил её на диван и пригласил меня. Танцевать с ним было приятно и легко: в его сильных руках я порхала как мотылёк, изредка слегка касаясь пола – кажется, только для того лишь, чтобы убедиться в его существовании.

Потом мы втроём танцевали уже вышедший из моды твист и модный шейк.

– А твист Мила лучше тебя танцует, – сказал Алёша, обращаясь к Ляле. – У неё голова вверх-вниз не прыгает, а перемещается строго по горизонтали.