Мила Дали – Желанная для диктатора (страница 32)

Я забываюсь. И теперь уже все равно на посторонних. Моя последняя ниточка надежды вот-вот порвется. Я дышу часто, и воздух в доме будто исчезает.

— Произошла авария. Летальный исход. Тот, кого вы ждали, не справился с управлением.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Берусь за голову. Это не случайность. Громов, как всегда, был прав.

Касым подходит ближе и протягивает мне руку:

— Встаньте, Вероника Сергеевна. Вы должны быть сильной.

А у меня помутнение. Я рассматриваю туфли наемника, рядом с ними появляются еще одни. Чувствую, как меня хватают за кофту и против воли вынуждают подняться. Ничего не соображаю. Кричу, когда Замут резко отталкивает Касыма и тащит меня. Я будто возвращаюсь в прошлое и вспоминаю подсобку ювелирного магазина. Пытаюсь вырваться. Царапаю ногтями руку наемника.

— Хорош, Сергеевна!

Он затаскивает меня в кухню, а там его бабка уже стоит у плиты, надела фартук в ромашку. Она поставила кастрюльку и разложила на столешнице какие-то травы и склянки.

— Что происходит?

Наемник подпирает собой дверь, чтобы Касым не смог войти следом.

— Глафира может помочь.

— Чем же?

— Она знает рецепт снадобья, который увеличит действие лекарств. Глафира поставит Грома на ноги.

Я мобилизуюсь. Делаю глубокий вдох.

— Делайте все, что нужно. Только, Глафира, приготовь три порции.

Медленно отхожу к соседней тумбе. Поглядываю на непонятную семейку. Грубый мужлан и названная бабка. Невероятное сочетание. Бабка шкрябает поварешкой по кастрюле и говорит:

— Не хватает одного ингредиента.

— Какого?

— Твоих слез. Собери их в серебряную ложку. Без них ничего не получится.

— Ты несешь чушь, Глафира! Какие слезы?! — Возмущаюсь.

Да я готова продать душу Дьяволу, лишь бы Артёму стало легче. Но, извините… слезы? Серьезно?

Бабка пожимает плечами и настаивает на своем.

Ладно.

В самый ответственный момент у меня не выходит и слезинки выдавить. Замут еще уставился. Лыбится, неандерталец такой.

— Глафира, а если лук понюхать? Он не испортит слез?

Я переживаю, ведь каждая минута на счету.

— Нет. Поторопись.

Кидаюсь к коробу с луком. Ногтями и зубами разрываю шелуху. Жадно вдыхаю. Прислоняю ложку к векам. Бред какой-то. У меня режет ноздри и глаза. На что только не пойдешь ради Громова. Хлюпаю носом.

— Столько хватит? — протягиваю ложку.

— Хватит, — говорит не глядя. — Теперь вымой ложку и положи обратно.

— Ты издеваешься?! — ору, швыряю ложку в раковину и растираю глаза.

— Нет. Тебя нужно было отвлечь, чтобы не мешала. Готово.

Бабка снимает кастрюлю с плиты и достает кружку. Подхожу ближе. Чувствую запах дерьма и эвкалипта. Кривлюсь. Я слышу, как Замут шагает к нам. Наемник хочет лично отнести спасительное снадобье лидеру, а Глафира сияет.

— Э, нет, — обхватываю запястье наемника. — Порции три. Сначала вы с Глафирой выпьете. В том же количестве, что собираетесь споить Громову.

— Сергеевна, совсем ку-ку? У Грома жар, а нам напиток собьет температуру.

— Не прибедняйся, Замут. Переживете.

— Мелодрам пересмотрела? Бесишь. — Замут шипит, но делает глоток.

Взглядом разбираю бабку до самых костей, и ей ничего не остается, как последовать примеру внука. Я наблюдаю за ними внимательно и для надежности засекаю еще три минуты после.

— Давай сюда пойло! Громов не желает никого видеть.

Я забираю бокал и фурией вылетаю. Никого вокруг не замечаю, отмахиваюсь от Касыма, бегу наверх. Плечом толкаю створку и несусь к постели Артёма.

— Проснись, проснись, миленький. Ну же, открой глаза…

Трясусь сама, трясу Громова. Аришка услышала. Соскочила.

— Ну-ка быстро вернулась в кровать! — гаркнула на нее. — Артём же сказал — подходить нельзя!

Срываюсь на ребенке. Эта ночь забрала у меня последнее самообладание. Шлепаю по щекам Громова. Чуть не вою.

— Спокойно. Не кричи.

— Господи… Ты живой? Приподнимись. Выпей.

— Что это? Воняет дерьмом. — Он брезгливо морщит нос, но глотает. — На вкус мятный.

Вспыхиваю со стыда, однако другого выхода не остается. Громов опустошает бокал и вновь ложится. Сползаю на пол, откидываюсь на край постели Артёма, глаз с него не свожу.

Я прислушиваюсь к каждому шороху и держу наготове зеркальце. Периодически мне приходится вставать на ноги и прислонять его к лицу Громова. Молиться, чтобы оно запотело.

Под утро опять пасмурно.

В гостиной неожиданно раздается грохот, шум и множество грубых голосов. Началось. Стая потеряла вожака и вот-вот устроит революцию. Я уже говорила, что с наемниками нужно всегда быть начеку, не стоит забывать — от людей в них ничего не осталось.

Громов, кажется, уснул. Я опять дотрагиваюсь его лба — огненный. Температура не спадает. Влажным полотенцем стираю пот и возвращаю тряпицу в чашу. Отстраняюсь и замираю не только телом. Грохот усиливается — наверное, черти принялись крушить мебель.

— Мамочка… — Аришка просыпается.

— Испугалась, доченька? Так не бойся. Дяденьки ремонт затеяли. — Дрожащим голосом отвечаю и кидаюсь к ребенку. Обнимаю, целую. Кончиком пальца щекочу носик-кнопочку. Моя маленькая копия Громова. Они всё ради чего я живу. — Арина, — сменяю тон на учительский. Когда говорю им, дочь слушается на сто процентов и без капризов. — Артём спит, и будить его не надо. Помнишь, как мы играли в королевишну и храброго рыцаря?

— Ага.

— Так вот. Артём — королевишна, а ты — храбрый рыцарь. Охраняй его сон, только не заходи за ширмы. Ведь пол — лава! С постельки наблюдай. Когда вернусь, доложишь мне все в подробностях.

— Не уходи.

— Я быстро.

Еще чуть-чуть, и мы с Аришкой разревемся дуэтом. В ней и моя кровь тоже. Мы чувствуем друг друга, и эту связь не обмануть словами. Отвожу взгляд и, сохраняя остаточную невозмутимость, шагаю к двери. Я запираю комнату на ключ и краем глаза замечаю движение справа.

— Глафира, что там происходит?

— Ожидаемая реакция. Бойцы Громова разнесут дом. Они думают, что лидер умер и ничего им не сделает. Ох, Вероника, добром это не кончится. Помог отвар? — Она ждет ответа и похвалу.

Я искренне благодарна бабке за помощь. Она сделала что могла, но все впустую. Громов, выпив отвар, не исцелился и не пошел по воде. А я почти поверила в чудо…

Бабка Замута поправляет свое откровенное платье с декольте, у нее размазалась помада.

— Помог, — вру. — И еще, Глафира, я запрещаю тебе подниматься на второй этаж.

Бабка сводит брови и морщится: