Миклош Дьярфаш – Современная венгерская пьеса (страница 198)

А л м е р и. Не все ли равно?

Ф о р и ш. Нет, конечно!

М о ж а р. Немец вышел из виноградника.

Ф о р и ш. Он не должен меня видеть. Если увидит, мне капут. (Уходит.)

Д ю к и ч. Немцы всю войну посмеивались, дескать, скорее щетина вырастет на рыбьей чешуе, чем примирятся между собой натравленные друг на друга обитатели цыганского табора Восточной Европы.

Ш а й б а н. Ты видишь что-нибудь в пограничной зоне?

М о ж а р. Все дороги безлюдны.

Ш а й б а н (проходит перед выстроившимися людьми, останавливается перед Редецки). Вызови сюда связистов. Пусть принесут рацию. Я сам хочу объявить Кюстендорфу, что мы остаемся и не будем переходить границу.

П е т р а н е к. Зачем ставить его в известность?

Ш а й б а н. Потому что мы были солдатами.

Р е д е ц к и. Господин капитан, связисты недомогают.

Ш а й б а н. С каких это пор?

Р е д е ц к и. Купили у какой-то тетки сметану. Она оказалась кислой. А теперь сидят все в дубраве на корточках, никак не могут оправиться.

Ш а й б а н. Что мне с вами делать… Что говорят люди?

А л м е р и. Искренне рады.

В о н ь о. Очень рады.

Б о д а к и. Радуются.

Д ю к и ч. Не нарадуются.

Р е д е ц к и. Душевно рады.

Ш а й б а н. Я решил так — будем сдаваться.

Б о д а к и. Ну нет!

Входит  Ф о р и ш  вне какого-либо образа и садится на свободный стул.

Ш а й б а н. У нас имелось две возможности: либо перейти границу — это мы отвергли, — либо сдаться. Третьего не дано.

Б о д а к и. Что ж, мне в плену прозябать? После трех лет, проведенных на фронте?

Р е д е ц к и. Это все же лучше, чем гнить в яме.

Ш а й б а н. Нас возьмут в плен не в бою. Мы сообщим им о своей готовности капитулировать и сложим оружие.

Х о л л о (встает, подходит ближе). Простите, господин учитель…

Ш а й б а н. Что тебе нужно?

Х о л л о. Я тут подумал. Как же так, вы тут рассуждали о готовности сдаться, капитулировать, а бойцы на передовой ничего об этом не знали?

Ш а й б а н н е. Разве им никто ничего не сказал? (Подходит к мужу.) Своим вопросом я могу тебе сейчас навредить?

Ш а й б а н. Не помню. Не берусь утверждать, что мы поставили солдат в известность.

А л м е р и. Что ж, давайте разбираться дальше, авось там прояснится!

П е т р а н е к. Но ведь это самое важное! Знай солдаты обстановку, они не стали бы стрелять в русских!

А л м е р и. Неужели тебе не понятно, что мы как раз и хотим доискаться до истины? (Шайбану.) На чем ты остановился?

Шайбанне садится. Ф о р и ш, пожав плечами, проходит мимо нее и выходит.

Ш а й б а н. Я сказал: сложим оружие и сообщим об этом русским. В этом случае, как пишется в их листовках, можно рассчитывать на свободное возвращение домой.

Б о д а к и. Вырвавшиеся из окружения пулеметчики рассказывали: в Андорбанье забрали в плен даже гражданских, которые никогда в жизни не были солдатами и ни за какие коврижки не сумели бы шагать в ногу.

Д ю к и ч. Такое могло случиться только по недоразумению.

Б о д а к и. Господин капитан, я уже давненько собираю гражданскую одежду. Мигом переоденемся и тут же рассеемся кто куда.

В о н ь о. Это будет как нельзя лучше. Не хочу попадаться им в руки.

Д ю к и ч. Какой прок в гражданской одежде? Кроме солдатской книжки, у нас нет никаких документов. Не думай, русские — народ смекалистый, их не проведешь!

Б о д а к и. Сам-то ты больно умный, как я погляжу.

Д ю к и ч. Мало отшатнуться от тех, кто толкнул нас на пагубный путь, надо еще перейти на противную сторону с полным доверием.

В о н ь о. А заодно и побрататься с ними? Ты, видно, за время войны совсем одурел. Не обижайся, товарищ начальник.

Ш а й б а н. Выводы в сложившейся обстановке напрашиваются сами собой: прекратить бои, признать поражение и, если это неизбежно, сдаться в плен. Но это вовсе не значит безоговорочно капитулировать, тем паче духовно покориться силе, планы которой касательно судеб моей родины мне неизвестны или они таковы, что я с ними не могу согласиться.

Р е д е ц к и. Что ж, нам отказаться от исторической миссии — стать связующим звеном между Востоком и Западом? Сдать свои державные позиции? Сдавать-то нечего! Разве что оборонительные рубежи.

Д ю к и ч. Последний клочок венгерской территории в пяти километрах от границы?

Ш а й б а н. Речь идет о принципах, а не о километрах. В конце концов, мы здесь представляем Европу.

А л м е р и. Боюсь, что Европа не претендует на подобную услугу с нашей стороны.

Ш а й б а н. Откуда это тебе известно?

А л м е р и. Европа и на сей раз солидаризировалась не с нами, а с русскими.

Ш а й б а н. Больше тебе нечего сказать?

А л м е р и. Нет, скажу. К сожалению, Дюкич прав. Наш единственный шанс — опереться на русских.

Ш а й б а н (озадаченно). Потому что они побеждают?

А л м е р и. Да.

Б о д а к и. Вот тебе и на!

В о н ь о. Я бы никогда не подумал, господин прапорщик… Все, что угодно, только не это… Что вы… витязь Алмери, так легко примирились с ними!

А л м е р и. Шансы не выбирают. Их принимают только как данные. Мы вольны ухватиться за них или упустить представившуюся возможность.

Б о д а к и. Было бы нас, венгров, раз в десять больше! Мы бы не пошли на сделку даже с самим господом богом!

Х о л л о. Но нас, увы, маловато!

А л м е р и. В сорок восьмом году, накануне вмешательства царской России{192}, по поводу нас, с одобрения царя, был состряпан меморандум. В нем есть одна фраза, от которой кровь бросается в голову. «Мадьяры, у которых революционный порыв своеобразно смыкается с варварством азиатских орд и о которых с такой же справедливостью, как и о турках, можно утверждать, что для них Европа — лишь становище, живут в окружении славянских народов, которые им в равной степени ненавистны».

Ш а й б а н. К чему ты заговорил об этом?

А л м е р и. Вовсе я не примирился с ними. Но в вопросе — как нам быть, симпатии или антипатии не должны играть решающей роли. Надо сообразовываться только с нашими интересами и с голосом разума.

Б о д а к и. Опять подсаживаться не на ту телегу? Они еще более нищие, чем мы.

Р е д е ц к и. Мы видели у них такую нужду, господин прапорщик…