Миклош Дьярфаш – Современная венгерская пьеса (страница 193)

Р е д е ц к и. Господин капитан, докладывает командир отделения связи ефрейтор Редецки…

Ш а й б а н. Нашлись те два солдата?

М о ж а р. Простите, господин учитель, тогда вы назвали их дезертирами.

Ш а й б а н. Тогда они действительно были ими. Рожаш и Шоваго?

Р е д е ц к и. Я не смог установить, куда они ушли.

В о н ь о. В сторону лагеря.

Ш а й б а н. Что им там понадобилось?

В о н ь о. Лагерная охрана им покажет что!

Ш а й б а н (выходит на середину). Я зачитаю приказ штаба батальона. (Читает.) «Капитану Шайбану, третья рота, Гестенеш. Приказываю выступить с полным вооружением, со всем наличным провиантом в течение часа. Всячески избегать стычки с противником. Сего числа не позже одиннадцати часов пересечь с ротой границу в районе Вертипуста — Ранк. По ту сторону границы вас будет ожидать лейтенант Мартон с приказом о дальнейшем следовании. На земле нашего союзника мы будем готовиться к контрнаступлению. Никто и ничто не должно поколебать ваш боевой дух. За наши идеалы, за нашу родину будем сражаться насмерть! Подпись: Командир батальона подполковник Тороцкаи. Кюстендорф, третьего апреля тысяча девятьсот сорок пятого года». (Поднимает голову.)

Все поражены.

Со стороны кладбища появляется  Ф о р и ш, в руке у него лист бумаги, останавливается в нерешительности.

Ш а й б а н. Чего тебе?

Ф о р и ш. Радиограмма. Передали ефрейтору Редецки.

Ш а й б а н. Вручи.

Фориш передает листок Редецки.

Р е д е ц к и (пробегает глазами, смущенно). Ни подписи, ни даты.

Ш а й б а н. Читай!

Р е д е ц к и. «Поручик второй роты Листон отдал приказ перейти границу, а сам отошел от колонны в сторону и застрелился».

Ш а й б а н. А рота? Перешла границу?

Р е д е ц к и. Больше в радиограмме ничего не сказано.

Ш а й б а н. Принята по радио?

Р е д е ц к и. У нас уже ни с одной частью нет телефонной связи.

В о н ь о. Возможно, все это вранье.

Ш а й б а н. Листон к чему-то готовился. Он не хотел переходить. Но что это решает?

В о н ь о (Форишу). Мотай отсюда!

Ф о р и ш. Господин капрал, пора готовить обед. Но мясо ни для гуляша, ни для жаркого не годится, одни жилы. Разве что суп сварить?

Б о д а к и. Что ж, вари.

В о н ь о. Что вы тут дурака валяете? Через час нас и след простынет.

Ш а й б а н. Вы за меня не решайте.

В о н ь о. Прошу прощения, но приказ…

Ш а й б а н. Я зачитал вам приказ, который был направлен мне. Но какой приказ я отдам вам, об этом я еще не говорил. (Кивает Форишу.) Ступайте и ждите.

Ф о р и ш, отдав честь, уходит.

(Расхаживает с озабоченным видом.) Вот что я вам скажу. За время моей службы в армии я стремился корректно выполнять свои командирские обязанности. В этом вы могли убедиться сами. Я не требовал ненужных жертв, не рисковал вашими жизнями. Без причины никого не наказывал. Если нельзя было избежать наказания, я и тогда действовал гуманно. Полученные приказы я в любой обстановке старался выполнять дисциплинированно и разумно. Но то, что мы призваны защищать родину за кордоном, с этим я не могу согласиться. Ты, Отто, еще под Житомиром говорил, что родину надо защищать не на чужой земле. Верно, это не так просто. Верно, наши великие короли возглавляли походы в далекие страны, защищая нацию…

А л м е р и. Тогда они упреждали врага, собиравшегося напасть на Венгрию. Но в этой войне напали мы.

Ш а й б а н. Кто это — мы?

А л м е р и. Мы, венгры.

Ш а й б а н. Не считаешь ли ты, что развязать войну и подчиниться приказу — одно и то же?

А л м е р и. Кто подчиняется приказу, тот тоже берет на себя ответственность.

Ш а й б а н. В случае, если проиграет войну.

А л м е р и. Как ты это понимаешь?

Ш а й б а н. Победителей не судят. У них нет угрызений совести.

А л м е р и. Не верю, что ты так думаешь.

Ш а й б а н. Это не имеет значения. Значение имеют только мои решения. Для меня родина кончается в пяти километрах отсюда, за селом Ранк. Дальше я отходить не хочу, не могу и призывать к этому других не желаю. Приказа о переходе ротой границы я не отдам.

Б о д а к и (после паузы). Да благословит вас господь! Ура господину капитану!

М о ж а р. Ура!

Р е д е ц к и (прыгает от радости). Останемся дома! Не придется подыхать! (Серьезно.) Давайте споем гимн!

А л м е р и. Это хорошо, что мы не уйдем за границу. Но что мы будем делать дальше? Надо быстро решать.

Ш а й б а н. Отто, настал великий момент! Мы отказались выполнять приказ, это — история!

Поют. Доносится автоматная очередь.

Можар резко поворачивается, подносит руки к глазам и смотрит как бы в бинокль.

Что случилось?

М о ж а р. Кажется, стреляли в лагере.

Д ю к и ч. Кого-то казнили.

В о н ь о. Сейчас там нет заключенных. Они валят деревья в лесу.

А л м е р и (поднимается на стол, становится рядом с Можаром). Нет, они там, в лагере. Выносят мебель из комендатуры. Очевидно, немцы собираются эвакуироваться. Но никакого переполоха я не вижу.

Р е д е ц к и. Но кто же стрелял? И почему?

Б о д а к и. Может быть, русские подошли?

В о н ь о. Какое там! Они бы не такую пальбу устроили.

Х о л л о (встает и с пристальным вниманием следит за происходящим на сцене). Я в то время был на кухне, чистил картошку. Но выстрелы я тоже слышал.

П е т р а н е к. Как это могло случиться, господин Шайбан, что вы не проверили, кто стрелял и почему?

Ш а й б а н. На войне стреляют довольно часто.

Х о л л о. А если предположение Дюкича было правильным? Если в лагере расстреливали заключенных? Почему в таком случае…

П е т р а н е к. Я тоже не могу отделаться от этой мысли. Здесь стояла целая рота, а на выстрелы почему-то никто не прореагировал.

Ш а й б а н. Сколько раз расстреливали заключенных в вашем присутствии?

Х о л л о. Но тогда мы были безоружные! Беспомощные!