Я н и. Замолчи. (Тихо повторяет.) Замолчи.
З е н т а и. Нет уж, теперь моя очередь высказаться, потому что у меня, подонка, есть свое особое мнение об этом добропорядочном семействе, об убитом горем вдовце, который за двадцать лет впервые вставил себе зубы и каждый божий день ходит на могилу супруги. Свежевыбритый, в начищенных ботинках, в отглаженных брюках. Ну, не колоссально? Вместо пятичасового чая он ходит на кладбище заводить знакомства, ухаживать за вдовами.
Небольшая пауза.
Яни молчит.
(Подходит к нему вплотную.) Молчишь? Чего же ты не скажешь, что я вру?
Я н и. Ну и мразь ты. Десять лет прожил с нами… Мать горшки из-под тебя таскала…
З е н т а и (молчит некоторое мгновение). За мать цепляешься? (Грустно улыбается.) Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай… И она улетела. (Небольшая пауза.) Я — мразь? А вы как живете? Хайналка выгнала взашей уже второго мужа, с первого огребает четыреста форинтов. У Гизике не все дома, уставится в одну точку и молчит, по ночам видит кошмары, вечно скулит, что нет в живых ее мамочки, а сама двух любовников держит, отцов семейств, которые утешают ее платьями, туфлями да чулками… Честность… Мораль… К твоему сведению, она тоже мужа обманывала! Только Иштван Хиреш самолюбивый был, не чета Миклошу Сухе, молчал как могила.
Я н и. Замолчи!
З е н т а и (возбужденно смеется). Замолчать? Чего же ты не читаешь проповедей подонку? Я пил? Верно! И теперь пью! Для всего вашего мира я — ничто, мелкие жулики плюют в лицо, завалящий чинуша без зазрения совести может свернуть мне шею, если ему не понравится моя физиономия, и даже вы еще осмеливаетесь читать мне проповеди! Вы, которых я сумею обогнать даже при этом строе, да я и так живу в сто раз лучше вашего, во всяком случае, меня уже сделали старшим референтом, и я пойду еще дальше. Я стану учиться, даже если мне придется за это драться один на один с каждым чиновником в отдельности. И вы еще лезете с проповедями? По какому праву? Ведь этот строй гладит вас по головке, упрашивает, извольте идти в университеты, стать врачами, инженерами, судьями, старшими мастерами, старшими полицейскими, офицерами, управлять громами небесными, а вы повылезали из бараков, а живете по-прежнему, как кроты. Джаз, танцы, жми, «Фради»! Знай только жрете, набиваете брюхо лапшой с творогом и жареной рыбой, рыгаете да валяетесь по постелям, дорогой товарищ Хабетлер. (Дрожащей рукой закуривает сигарету.) Нечего на меня смотреть! Чего уставился? А ты сам как живешь? Зарабатываешь больше двух тысяч и еще подряжаешься сверхурочно на ремонт квартир, полощешь пеленки, готовишь, убираешь, лобзаешь своего отпрыска… Видел ты когда-нибудь театр изнутри? Прочел хоть одну книгу? А ведь ты хозяин при этой власти, токарь-аристократ, жертва войны, ведь твою любимую и дочку сожгли в Освенциме… из-за небольшой забывчивости родственников.
Яни кулаком бьет его в лицо.
Зентаи падает навзничь, на обломки станков, разбивает себе череп, моментально умирает. Яни несколько мгновений не в силах отвести взгляд от ужасного зрелища; поднимает к глазам свои огромные ручищи. Сцена темнеет.
П и с а т е л ь (выходит на середину пустой сцены). Свалка железного лома — это обнесенный каменной стеной двор позади складского помещения. Заводская железнодорожная ветка делит его пополам, по обе стороны от железной дороги в хаотическом беспорядке громоздятся друг на друга бракованные станки, исполины-котлы, глубоко вдавились в черный шлак неведомые металлические чудовища, тяжеленные, проржавевшие щупальца простираются к небу в ожидании всепожирающего огня. Я проделал немалый путь в прошлое. Ибо эта история началась издавна, что-то еще со времен первой мировой войны, когда моего героя не было и в помине. Я знаю о нем все, чего он не хотел рассказать. Янош Хабетлер-младший был человеком резким, прямым до грубости. Один полицейский сказал о нем — анархист. Но это неправда. Просто иногда он яростно бунтовал, и тогда его глаза становились страшными… Может быть, он был трусом?.. Нет, мне кажется, он многого не понимал в этом мире и поэтому часто оказывался беспомощным… Теперь мы знаем все об этом человеке… Наказание ему определят судьи. Они будут справедливы.
З а н а в е с.
Эндре Иллеш
КТО НЕ ИМЕЕТ МУЖЕСТВА ЛЮБИТЬ{147}
Пьеса в трех действиях
Авторизованный перевод Б. Гейгера.
Т а м а ш Ш о л т э с — инженер.
Е в а — его жена.
З о л т а н К е р н э р — инженер.
Э р в и н Л у к и ч — физик.
А н д р е а М о р в а и — счетовод.
А г н е ш Х о л л о д и — судья.
П о н г р а ц — начальник отдела кадров.
С е д е ч и — главный технолог.
Ф а б и а н — юрисконсульт.
Д е м е к — прораб.
С т е н о г р а ф и с т к а.
В е р а }
Ю д и т }
К л а р и } — студентки.
С т у д е н т - м о р а л и с т.
З а в и с т л и в а я д е в у ш к а.
С т у д е н т - ц и н и к.
Действие происходит в наши дни в Будапеште.
Действие первое
Квартира Тамаша Шолтэса в одном из новых кварталов Будапешта. Она лишь обозначена. Нет ни стен, ни окон, ни дверей. В кабинете Шолтэса, где будет происходить действие, можно пройти слева из холла и справа из комнаты Евы. В кабинете современная мебель: письменный стол, стулья, обитые цветной тканью, журнальный столик, торшер.
Инженеру Тамашу Шолтэсу двадцать восемь лет. Это стройный, подвижной человек с хорошими манерами, держится несколько высокомерно. Он относится к тем людям, о которых говорят, что они себе на уме. Он пользуется успехом у женщин, легко заводит знакомства, вступает в связи. Трест по монтажу подвесных дорог, где он работает, находится в Будапеште, а монтажные бригады этого треста работают в различных районах страны, поэтому Шолтэс часто выезжает на периферию. Тамаш уже пять лет как женат. Его жене Еве двадцать шесть. Она красивая, цветущая, но пятилетнее замужество все же наложило свой отпечаток. Ева — сотрудница какого-то крупного учреждения, работает переводчицей. Когда открывается занавес, комната погружена в апрельский, предвечерний сумрак. На письменном столе неистово звонит телефон. Торопливо входит Т а м а ш Ш о л т э с, за ним — Е в а, но она не заходит в комнату, а как бы останавливается на пороге.
Т а м а ш (подбегает к телефону). Алло, квартира Шолтэса. Алло! Алло! (Кладет трубку.)
Е в а (встревоженно). Кто звонил?
Т а м а ш. Не знаю. Уже повесили трубку.
Е в а. Я еще на лестнице слышала звонок… Как ты думаешь, кто бы это мог быть?
Т а м а ш (пожав плечами). Откуда мне знать? Если надо — позвонят еще. (Зажигает свет.)
Ева все так же стоит в дверях. В их отношениях чувствуется натянутость.
Т а м а ш. Да, денек нынче не ахти какой удачный. (Наливает в стакан воду.) Подумаешь невидаль — Фелдебрёйский храм{148} с луковичным куполом да византийские фрески в церквушке — ничего особенного. (Пьет воду.)
Е в а (спокойно). Я всегда вожу туда иностранцев, им нравится.
Т а м а ш. Так и должно быть. Пусть себе восхищаются за свои собственные денежки, а я у себя дома, и меня все эти древности не волнуют.
Ева молчит.
(Садится за стол.) А вот почему-то тебе не понравился обед в Эгере… Ты почти ничего не ела… Мне тебя жаль, жаркое было превосходным.
Ева продолжает молча стоять на том же месте.
(Не обращая на нее внимания, начинает перелистывать филателистический бюллетень.) Что ты стоишь истуканом? Свари лучше кофе, да покрепче.
Е в а направляется к себе в комнату. Тамаш включает транзистор, стоящий на письменном столе. Тихо звучит музыка. Это может быть Вивальди или Рамо. Тамаш закуривает сигарету и погружается в чтение филателистического бюллетеня, затем достает из ящика письменного стола толстую книгу в красном переплете — известный каталог Иверта{149} — и перелистывает его, сверяя старые и новые цены на марки.
Возвращается Е в а. Садится. Оба некоторое время молчат.
Невероятно! Стоимость лихтенштейнских марок растет… Лихтенштейн и Ватикан — вот два фаворита. (Заглядывая в каталог.) Если сравнить по каталогу Иверта нынешние и прошлогодние цены… (Оборвав себя на полуслове.) Помнишь мою Вадуцскую серию{150}? Два года назад они котировались в пятьсот западногерманских марок. Нынче… (ткнув пальцем в бюллетень) знаешь, сколько за нее предлагают?
Е в а (раздраженно). Оставь… Очень тебя прошу, перестань!..
Т а м а ш (с наигранным удивлением). Что с тобой?
Е в а (сожалея, что выдала себя). Да ничего, ничего.
Т а м а ш. По-моему, ты нервничаешь.
Е в а. Нет, уже прошло.
Т а м а ш. Если прошло, не будь такой раздраженной.
Ева молчит.
(Возвращается к бюллетеню.) Словом, за свою Вадуцскую серию я мог бы сейчас сорвать тысячу двести западногерманских марок. Я, пожалуй, здорово сглупил, что ее продал. Да, на сей раз я продешевил! (Взглянув на Еву.) Ты меня не слушаешь. О чем я сейчас говорил?
Е в а. О Вадуцской серии марок.
Т а м а ш (раздраженно). Ты все еще думаешь о том типе?
Е в а (равнодушно). Уже нет.
Т а м а ш. Позволь тебе не поверить.
Е в а. Да, да, я думала о нем.
