Х а б е т л е р. Не пустили меня к ней! Не было меня с ней рядом! Не подержал я в последнюю минуту ее дорогую руку. (Плача.) Боже всемилостивейший, не пустили меня к ней! Что ты сделал со мной, господи?
Я н и. Пожалуйста, не надо. И так сердце разрывается, зачем же усугублять горе? Пожалуйста, поймите это, папа.
Х а б е т л е р. Она сказала, что покинет меня! Сказала мне! В землю положат родную мою, бесценную! Жизнь моя единственная, навеки ты меня покинула! Отправлюсь и я эа тобой, родная, золотая моя мамочка! Пусть обоих нас укроет одна могила!
В р а ч (дает ему стакан воды). Возьмите себя в руки, пожалуйста. Нельзя же так распускаться. Сейчас вас ждут трудные дни, силы вам еще понадобятся.
Г и з и к е. Надо заплести ей косы и уложить сзади венком.
Из груди Хабетлера вырываются громкие вздохи, глаза выражают беспредельную скорбь.
Я н и (не отходит от него ни на шаг). Пожалуйста, успокойтесь, папа! Очень прошу вас, папа, пожалуйста, успокойтесь.
Э р в и н. Нельзя его пускать на похороны. Лучше дать сильное снотворное. Даже если потом он будет упрекать нас, все-таки легче, а то вдруг подкосит его сердечный приступ прямо там, на Ракошкерестурском{142} кладбище.
Х а й н а л к а. Мы не имеем права лишать отца последнего прощания.
Г и з и к е. И мама ждет его. Всегда вместе держались всей семьей. Так и впредь надо стараться…
Темнота.
П и с а т е л ь. Дочери взяли напрокат черные пальто, платки, сумки. Нарукавных повязок хватило даже на внуков, и они испуганно, но гордо носили их.
Сад перед кладбищенской часовней. Слышен погребальный звон.
Х а й н а л к а. Нет у меня больше мамы!
Э р в и н (тихо). Будешь прощаться с ней, увидишь, в гробу у нее совершенно чужое лицо.
Эстер останавливается возле Хайналки и Эрвина.
Х а й н а л к а. Ты была там?
Эстер кивает головой. Х а й н а л к а входит в часовню.
Ф о т о г р а ф. Какие фотографии желаете, господин?
Э р в и н (тихо). Идите к черту.
Г и з и к е. Папа, наверное, был бы рад фотографиям. Может, и в Брюгеч послал бы несколько штук.
Фотограф показывает свою коллекцию.
Х а й н а л к а (выбегает обратно, трясет головой, падает на плечо к Эрвину, рыдает). Это не она… Не она…
Э р в и н (на вопрошающий взгляд фотографа). Делайте что хотите.
Х а б е т л е р. Господи! Она меня покинула! Боже правый, милосердный! Покинула меня!
Я н и. Папа, прошу вас! Папа, ну, пожалуйста, не надо!
Фотограф возится с лампой-вспышкой.
П а с т о р выходит из ризницы и направляется в часовню.
З е н т а и - с т а р ш и й (пастору). Прошу вас, господин пастор, сократить отпевание, поскольку Яношу Хабетлеру-старшему плохо. К сожалению, нам придется обойтись без ваших распрекрасных псалмов. Претензий к вам по этому поводу быть не может, ведь вы столь ревностно тщитесь спасти наши души.
Пастор смотрит на него, не говоря ни слова.
Ж е н щ и н а (замечает Юли Челе). Бесстыжая шлюха! И сюда притащилась тревожить усопшую!
Б е л а Ш а п а д т. Убирайся отсюда! Оставь в покое убитую горем семью!
Юли Челе испуганно вертит головой.
Я н и (подходит к ней.) Не обижайте ее. Она любила мать.
Пастор начинает громко читать молитву, все поворачиваются в его сторону.
Квартира Хабетлеров.
Г и з и к е. Схожу к маме на могилку. Папа не пойдет со мной?
Х а й н а л к а. Папа никуда не пойдет. Пусть отдыхает дома.
Х а б е т л е р. Я слышу, как она жалуется. Говорит, ледяной ветер, я мерзну, ведь вы принесли меня сюда, на холодное кладбище, прямо из теплой постели. Укрою тебя, обниму, лягу с тобой на веки вечные, моя маленькая, дорогая, милая мамочка.
Х а й н а л к а (плачет). Нельзя его ни на минуту одного оставить. Побудь с ним, пока Гизике не вернется. Попробуй покормить его, тебя он слушается. Зентаи тоже придет, принесет рождественский подарок ребенку.
Эрвин остается один с Хабетлером, ставит перед ним еду.
Х а б е т л е р (послушно ест, он уже не плачет). Когда-то мне доверяли музейные сокровища, но меня не соблазняли все эти блестящие побрякушки, я никогда сроду не трогал чужого, не хочу показаться хвастуном, таких людей я осуждаю, а врунов еще того больше. Потому как сам я старался никого не обманывать, жалованье до последнего филлера отдавал жене и вино пил только по большим праздникам, да и то в меру. Насколько себя помню, пьяным напивался всего два раза. Один раз на крестинах Яни, другой раз мы из-за чего-то поссорились с женой. Тогда я ушел и здорово напился. (Небольшая пауза.) Ругательница она была страшная. Всегда, всю свою жизнь. Стоило ей только раскрыть рот, и всем от нее доставалось. Мои родители были очень против того, чтобы я женился на ней. Я тогда был сержантом, из себя видный такой, и родители присмотрели мне одну хорошенькую девушку из состоятельной семьи. Но тут уж она ждала Гизике… и была сама не своя от страха. Я был у нее единственным мужчиной за всю ее жизнь…
Эрвин подкладывает дров в огонь.
Яни, Гизике, девочки — все думают, будто между мной и Анной Кювечеш была какая-то любовная связь. Потому что ваша мать вечно меня ею попрекала, и никак этого нельзя было выбить у нее из головы.
Э р в и н (пожимает плечами). Не думаю, чтобы это кого-то интересовало.
Х а б е т л е р (опускает голову). Я не утверждаю, что мы не целовались, потому что это было бы неправдой. Но Аннушка, та была как дева Мария — и безгрешная и набожная, верила в ад и зайти дальше в наших с ней отношениях никак не соглашалась. Не скажу, что у меня не было других женщин, были, но я не тратил на них больше одной-двух кружек пива, никогда не урывал денег у своей семьи, не было такого случая.
Яни вносит в комнату елку. Эрвин помогает ему.
З е н т а и (входит). Примите мое соболезнование. (Приносит в большой коробке куклу с закрывающимися глазами.)
Э р в и н (Яни). Займись своим зятем, у меня нет ни настроения, ни терпения возиться с подвыпившим типом.
З е н т а и (в поношенном летнем костюме). А знаете, у меня теперь прекрасная комната. Я страшно много занимался, получил аттестат зрелости с одними пятерками. Теперь на очереди новая задача — университет. Тут меня не остановят никакие преграды, ради диплома я согласен на любые жертвы, недоедать, драться, хоть с самой смертью сшибиться.
Я н и (улыбается). И пивные обходишь стороной?
З е н т а и. Не твое дело. (Небольшая пауза.) Ты думаешь, я тебя боюсь. Э, нет. Это уже давно прошло. Если ты сейчас начнешь орать на меня, полезешь с кулаками, меня это ни капельки не испугает, и не подумаю бежать.
Я н и. Дурак ты. Если б я хоть раз полез на тебя с кулаками… Но тебя незачем бить, ты и сам с собой управишься, в одиночку.
Квартира Хайналки.
Э р в и н (после купания, в пижаме). Нужна новая программа, современная, увлекательная, такая, которую мы могли бы показать и на международном фестивале.
Х а й н а л к а. Вот послушай, это мы пели еще в гимназии. (Напевает мелодию на стихи Бабича{143}.)
Э р в и н. Красиво звучит, торжественно. Но ведь здесь нужен орган или фисгармония. Может быть, сопровождение рояля или гитары. К сожалению, это нельзя переложить для духовых инструментов.
Раздается звонок. Х а й н а л к а выходит открыть дверь.
З е н т а и (входит в зеленом пальто из искусственной кожи, в серой шляпе, улыбается несколько растерянно, как бы извиняясь). Мой отец умер. Я долго бродил по городу, потом подумал, у вас можно немного обогреться.
Х а й н а л к а. Господи, за что ты наказываешь нас! Проходи, садись.
Эрвин ставит на стол коньяк.
З е н т а и. Ей-богу, я еще с утра чувствовал, что-то неладно. Два раза звонил ему, он не брал трубку. В полдень зашел к нему домой, звонил, но он так и не открыл. Даже на лестнице чувствовал запах газа… ребята, я знал, что его уже нет в живых, и не решился войти один. Крикнул сверху дворнику, тот вызвал полицейского. Мы взломали дверь. Старик сидел в уборной, головой прислонился к стене. Так он и умер. Мы с полицейским открыли окна, потому что газом пахло невыносимо.
Э р в и н. Он покончил с собой?
З е н т а и (пристально смотрит на него). Нет. Абсолютно исключено. Он, к сожалению, был пьян. Поставил в духовку мясо, открыл кран и забыл зажечь. И полиция так же считает. (Встает.) А теперь придется битый час тащиться к черту на кулички. Двести форинтов плачу за клетушку и таскаюсь туда пешком по дождю, по грязи, чудо, если не подвернешь ногу в какой-нибудь выбоине.
Э р в и н. Ночуй у нас.
