Микита Франко – Ванечка и любовь (страница 26)
- Папа! – возмутился я. – Она не пудрит носик! Она феминистка!
- Ну извини.
Мы приехали в аэропорт, когда регистрация была открыта уже как несколько минут. Я позвонил Нине – она опять не ответила. Обошёл всю часть аэропорта, доступную для тех, кто никуда не летит – не нашёл её. Позвонил ещё три раза – бесполезно.
Отчаявшись, начал подходить к женским туалетам, ждать, когда оттуда выйдет какая-нибудь тётенька, после чего спрашивал:
- Здрасте, вы не видели там девочку с зелёными волосами?
Женщины почему-то вздрагивали, но отвечали, что не видели.
Я снова позвонил (она снова не ответила), и я ещё раз обошёл аэропорт – оба этажа. В конце концов, я так долго бегал туда-сюда, что регистрация на её рейс окончилась, и мне ничего не оставалось, как просто вернуться ко Льву – он ждал меня на первом этаже на металлической скамейке.
Я бухнулся рядом. Мы молча сидели минут десять, пока я не спохватился:
- Тебе же на работу надо!
- Никуда не денутся…
- Умрут же.
- Без меня не умрут, - заверил он.
- Тогда лучше не приходи, - пошутил я вяло. – Пускай живут.
Лев улыбнулся – тоже устало. Сил не было ни на что.
Когда приехали домой, у подъезда встретился с Лётой. Лев прошёл вперед, а меня она окликнула:
- Ты успел?
Дура, уже обо всём в курсе. Я покачал головой.
- А ты звонил? – снова спросила она.
- Она трубку не брала.
Помолчав, будто размышляя – сказать или нет, Лёта произнесла:
- У неё номер сменился.
- Откуда ты знаешь?
- Мне Жора сказал. Я попросила у него новый.
- Тогда дай мне, - потребовал я.
Лёта показала язык:
- Ага, а ты мне что?
- Ничего.
- Фигово ты сделки заключаешь.
Я сердито выдохнул:
- Ладно, что ты хочешь?
Подумав, или сделав вид, что подумала, Лёта ответила:
- Ладно, я сегодня добрая – бери так! – и сунула мне в руку бумажку с новым номером.
Хоть что-то хорошее за день…
Но так или иначе, мы уезжали через две недели, а я не успел попрощаться с Ниной перед тем, как не увижу её больше никогда. Но её это, похоже, мало волновало. Улетела в путешествие с этим Костиком, придурком таким, а про меня и думать забыла. Зачем тогда целовала?
Все девчонки такие ветреные?
[16]
По квартире приходилось перемещаться мимо сумок и коробок – мы с Мики перепрыгивали через них на спор: кто дальше. Это было весело. Остальное было не весело. Я не хотел уезжать, я думал о Нине и четырёх часах между нами.
Питер – это четыре часа на самолёте. Даже немного меньше. Они проходят быстрее, чем школьный день. Четыре часа – это два занятия у Зои Григорьевны подряд. Это как тридцать четыре раза подряд без перерывов сыграть пятую симфонию Бетховена. Это не очень много.
Когда я думал об этом, то мне казалось, что Нина рядом.
А когда я думал о Канаде, то Нина становилась бесконечно далеко. Чтобы добраться из Ванкувера до Петербурга понадобится один день восемнадцать часов и тридцать пять минут с пересадкой в другом городе. И денег больше раза в три. Она ко мне не прилетит, а меня к ней не отпустят – это я знал точно.
Потому что она не отвечала на мои сообщения и звонки. Я писал ей на новый номер, но не получал ответа.
«Нина, как у тебя дела?»
«Нина, у тебя всё в порядке?»
«Мне жаль, что мы не попрощались»
«Я скучаю по тебе»
«Почему ты молчишь, я чем-то обидел тебя?»
Ну, и всякую такую чушь. Первые дни, как она уехала, почти каждый час что-то писал, а потом Мики сказал:
- Слушай, надо иметь гордость.
И я начал писать только каждые два часа.
В общем, что бы я ни делал, у меня не получалось до неё достучаться. Я даже спрашивал у Жоры, всё ли у неё хорошо, а он послал меня в жопу.
Мне казалось, что с переездом в Канаду я потеряю Нину навсегда. И по квартире стояли коробки, которые неумолимо напоминали об этом.
Я хотел, чтобы кто-нибудь спросил меня, не свихнусь ли я, но это никому не было интересно. Впрочем, я знал, что у меня не хватит сил на такие выходки, как у Мики. Особенно сейчас, когда я знаю, что жизнь бывает нормальной. В детдоме я бы запросто повесился, но в семье это сложнее.
Мы брали с собой минимум вещей. Большую часть паковали, чтобы отдать в детские дома или в какой-нибудь благотворительный фонд. Мне кажется, родители подсознательно готовились к тому, что кто-то из нас сорвёт поездку, и им не хотелось потом бесконечно долго разгружать вещи обратно. Многое оставалось нерешенным – что делать с квартирой, с мебелью, с бабушкой, которая хоть и ссорилась со Славой, но оставалась теперь в России одна. У меня было ощущение, что мы будто бы только временно покидаем квартиру – как в отпуск.
Мы начали выносить чемоданы на улицу. Точнее, родители начали, а я, пользуясь тем, что самый слабый из всех, просто сидел на лавочке у подъезда и ждал. Мимо проходили люди, которые даже не подозревали о том, какое горе у меня происходило прям в тот момент. Я смотрел им вслед и думал: наверное, идут на работу, а вечером вернуться сюда как обычно, счастливые… И завидовал им ужасно, а они, возможно, шли и думали: «Ненавижу эту работу, ненавижу этот город, ненавижу этих людей». И если бы знали, что у меня сегодня самолёт в Канаду, они бы позавидовали мне.
Прощаясь накануне с Зоей Григорьевной, я спросил у неё, почему нам достаётся не то, что мы хотим. Столько людей хотят уехать из России – почему бы судьбе, вселенной или какому-нибудь богу не подселить в гейскую семью таких? Я, конечно, не говорил про гейскую семью, но подумал. Подумал, что есть много детей, которым бы такой опыт понравился больше, чем мне.
А она сказала:
- Мы получаем не то, что хотим, а то, что нам необходимо.
Я её не понял. Мне не то чтобы были необходимы геи. Ну, в смысле, и без геев можно прожить.
Наконец, они вынесли все вещи, Лев попросил вызвать такси. Я вызвал. Я делал всё, что необходимо, я ничего не планировал срывать. Хотя думал: «Ну зачем, зачем я это делаю, ведь я не хочу, не хочу, не хочу…». Но я делал всё.
Из подъезда вышла Лёта. Глупо послонялась возле наших чемоданов. Спросила:
- Уезжаете?
Как будто это что-то ещё могло значить! Уже все в курсе были, что мы в Канаду едем. Не знаю, почему, но соседи всегда всё знают, кроме того, что у тебя родители геи – от этого им смешно.
Лёта ходила вокруг нас, ходила, а потом вдруг села на лавочку возле меня и заревела. Я аж растерялся – ничто не предвещало слёз, а тут…
- Ты чё? – спросил я.
А она говорит: