Микита Франко – Скоро конец света (страница 26)
– Он закончится через полчаса! – отпихивал меня писклявый восьмилетка.
– Ага, через полчаса и новости закончатся!
– Да зачем тебе они?!
– Там могут сказать про моих родителей!
– У тебя нет родителей, тупица!
Услышав это, я разозлился и начал раскидывать малышню – кого-то оттолкнул, некоторых пришлось стукнуть хорошенько, чтобы отцепились. Началась настоящая драка за пульт, и в этой кутерьме я едва успел нажать цифру «1», переключая на самый главный новостной канал.
Чьи-то пальцы выдирали мне волосы, а шестилетка заехал пяткой по подбородку, но я, лениво сдерживая удары и не позволяя забрать пульт (для этого я поднял его высоко над собой), вслушивался, что говорит ведущая.
«Главная новость последних дней: в России принят “закон Димы Яковлева”…»
«Землетрясения близ Сухуми…»
«Поезд сошел с рельсов в горах Швейцарии…»
– Мы щас на тебя пожалуемся! – пищали ребята, уже теряя надежду выиграть в этой борьбе. – Нам совсем чуть-чуть оставалось досмотреть!
– Да, пойдем на первый этаж и все расскажем!
Я слышал их голоса фоново, все мое внимание поглощала информация: никаких терактов, никаких катастроф, никаких убийств. Я начинал успокаиваться, но все-таки тревога не отпускала до конца: почему Баха говорил про новости? И ведь он прав – Анна и Бруно действительно ко мне давно не приезжали, а объяснений этому нет.
Ответ пришел ко мне сам.
Прошел анонс, успокоивший меня отсутствием каких-либо вестей о трагедиях и смертях, и, уже возвращая пульт ребятам, я вдруг услышал:
И тут пацаны переключили обратно на «В поисках Немо».
– Стой, назад! – с истеричной ноткой в голосе потребовал я.
– Ты че, издеваешься?! – снова взвыли они.
Я начал щелкать каналы обратно прямо на кнопках телевизора, а ребята, противясь мне, возвращали с помощью пульта «В поисках Немо».
– Потом досмотрите! – почти умоляюще сказал я. – Это вопрос жизни и смерти!
– Когда пото-о-ом! – ныли они.
– Вы не понимаете, что у меня от этого жизнь зависит? – искренне спросил я. – Вы что, не люди?
Этот мой неожиданный призыв к человечности почему-то сработал. Ворча и ругаясь, они все-таки перестали переключать каналы, но, конечно, буркнули свое условие:
– Только быстро!
Я отщелкал назад на новостной канал и слушал историю уже с середины. Мужчина в костюме (внизу подписали, что он депутат) рассказывал, что закон принят в пользу граждан России, которые должны иметь возможность усыновить российского ребенка, а ребенок, в свою очередь, не должен «продаваться» за рубеж.
Затем прозвучали выдержки из закона, много сложных слов: статья, субъекты, исполнительная власть, федеральный закон, но самые главные слова я понял: усыновление, граждане США и запрет.
Я, пятясь, медленно отошел от телевизора, не сводя глаз с лиц депутатов и чиновников. Одни сетовали на американцев, другие рассказывали, как хорошо заживут сироты в России без этих «жестоких усыновителей». Картинка начала расплываться у меня перед глазами.
Пацаны почему-то не спешили переключать обратно на мультики, а испуганно и выжидательно смотрели на меня.
В игровую ввалились Цапа и Баха, шумное появление вывело меня из оцепенения, и я посмотрел в их сторону. Глаза у меня были на мокром месте.
– Что, американец, послушал новости? – догадался Баха.
– Что это значит? – спросил я, надеясь, что все не так понял. Я ведь еще ребенок: мой детский мозг мало что может переварить.
– Это значит, что ты можешь попрощаться со своей Америкой, – хмыкнул Цапа.
Они прошли к телевизору, одним взглядом разогнали малышей по углам – и никаких драк за пульт.
– Нет, – выдохнул я сквозь слезы. – Это неправда.
– Это правда, – просто пожал плечами Баха, располагаясь в кресле.
Цапа, щелкая каналы, кивал, хлебая пиво из банки (вот что значит корпоративный день – делай что хочешь).
Я, отходя к дверям, упорно повторял:
– Нет, неправда. Вы не можете знать. Вы же в этом не разбираетесь. Вы не знаете, как это работает.
Цапа, откинув пульт, угрожающе пошел на меня.
– Тупо и несправедливо – вот как это работает, – с напором сказал он. – Всегда так. С твоего рождения и до самой смерти – только так и будет все работать. Смирись.
Он подошел так близко, что я почувствовал его пивное дыхание. Мотнув головой, смахивая злые слезы, я выкрикнул: «Нет!» – и выбежал из игровой.
Мне казалось, что это невозможно. Я полюбил Анну и Бруно, а они – меня, я жил с ними в Америке так, словно мы уже были одной семьей, разве может какой-то закон перечеркнуть теплые отношения, будто бы их и не было никогда? Так не бывает. Не бывает такой нечеловеческой силы, способной за одну ночь испортить ребенку всю оставшуюся жизнь. Это что-то из злых сказок, но мне не хотелось верить, что в моей стране могут оживать только они.
Мне было все равно на вечеринку взрослых – я хотел правды. С разбега ворвавшись в столовую, я сначала растерялся, а потому сбавил обороты. В помещении были занавешены окна, под потолком висел круглый светильник, стреляющий цветными лучами, а воспитатели и нянечки выглядели слишком уж непривычно: накрашенные, в блестящих платьях, с высокими прическами или распущенными волосами. Я не сразу узнал воспиталку, дежурившую в ту ночь, – на ней была сиреневая накидка (под которой угадывалось вечернее платье), а яркий макияж придавал лицу незнакомое выражение.
Мой приход никто не заметил – слишком громко играла музыка. Отдышавшись, я прошел к воспиталке и, стараясь оставаться спокойным и вежливым, сказал, перекрикивая музыку:
– Извините! Я хочу спросить!
Тогда она заметила меня, но совсем не обрадовалась. Не дожидаясь моего вопроса, грубо оборвала:
– Что ты тут делаешь?! Спать пора!
– Я хочу спросить!
– Что спросить?! – Она тоже перекрикивала музыку и наклонилась ближе ко мне, я отшатнулся, чувствуя запах алкоголя.
– Я слышал про закон!
– Какой закон?!
– Этот… Ну…
Название совершенно вылетело у меня из головы. Только ассоциации вертелись: вроде имя, уменьшительное, совсем несерьезное.
Заметив, что на нас косится директриса, Ольга Семеновна, воспиталка взяла меня за руку выше локтя и, больно сжав, потащила за собой в коридор.
– Теперь говори! – грубовато скомандовала она, закрывая дверь столовой и приглушая музыку.
Здесь, при тусклом свете, я заметил, какое у нее блестящее лицо и еще – слегка размазанная помада, в правом уголке губ.
Так и не вспомнив имя, я спросил прямо:
– Меня не заберут?
– Кто не заберет? Куда?
– В Америку. Анна и Бруно.
Она махнула на меня рукой, прыснув:
– Господи, так ты об этом!.. Нет, не заберут.
Последняя фраза прозвучала у нее так, словно она отказывает мне в какой-то ерунде, мол: «Нет, тебе больше нельзя конфет», «Нет, сегодня никакого телевизора», «Нет, тебя не заберут в семью люди, которых ты любишь и которые любят тебя».
Проглотив комок в горле, я хрипло спросил: