Микита Франко – Скоро конец света (страница 28)

– Это неправда!

– Там так написано.

– Это все не так! Мне родители говорили, что я нормальный!

– А кто твои родители? Ты же из детского дома.

– Они американцы!

– Ты сочиняешь.

– Почему ты мне не веришь?! – почти плакал я.

– Ты и правда ведешь себя как сумасшедший.

– Это ты сумасшедший!

– Я знаю. Кстати, я еще еврей.

Я обессиленно выдохнул:

– При чем тут это?

Мне хотелось плакать, но ничего не получалось – слезы не шли, и все тут. Как когда хочешь крикнуть, но у тебя нет голоса. Мне что, вырезали в этой психушке плакательную способность?

– Это от аминазина, – сказал Эрик, заметив, как я, будто рыба, хватаю ртом воздух, но при этом не плачу. – Он все притупляет.

– Тебя тоже притупил, – огрызнулся я.

За дверью послышались женские голоса, и Эрик, вскочив, оставил мне короткую инструкцию:

– Ложись и веди себя спокойно.

Сам же он скрылся за дверью, в коридоре, будто и не заходил ко мне вовсе.

Я растерянно посмотрел на свои руки: ну и как я объясню, почему отвязан? Тоже мне – умник.

В психбольнице было лучше, чем в баторе.

Весь первый день я провалялся в кровати, не в силах прийти в себя, медперсонал меня не трогал, к кровати больше не привязывали, приносили еду, но меня тошнило, и есть не заставляли.

На второй день стало лучше, я поднялся с кровати и даже вышел в столовую на завтрак. Кормили почти как в баторе – овсяной кашей, только никто не отбирал хлеб с маслом и стакан с какао. А после завтрака нужно было идти пить таблетки.

Выглядело это так: всех детей собирали в одну кучу и строем вели к сестринской, где за стеклянной дверцей шкафа стояли небольшие пластмассовые стаканчики с таблетками. На каждом стаканчике – имя ребенка. Медсестра вызывала пофамильно к себе, выпить таблетки нужно было тут же, при ней. Вспоминая фильмы про психбольных, я спросил у Эрика:

– А ты умеешь прятать?

– Прятать? – переспросил он.

– Ну во рту, чтобы не глотать их.

– Это очень опасно, – спокойно ответил Эрик. – Тебя накажут, если ты так сделаешь.

– Как накажут?

– Будут вводить лекарства внутривенно.

Меня неприятно затрясло. Должен ведь быть какой-то способ! В баторе о психушках ходят легенды, мол, там подсаживают на отупляющие таблетки, от которых становишься овощем, а потом зависимым и уже не можешь жить без них, как наркоман.

Когда вызвали Эрика, я прошел за ним, чтобы подобраться поближе к сестринской и посмотреть за процессом.

В одну руку ему подали стаканчик с таблетками, который он разом опрокинул в рот, а в другую – стакан воды, и он сделал шумные большие глотки. Потом выдохнул, как после долгого бега.

– Проглотил? – строго спросила медсестра.

Эрик кивнул, но она все равно взяла металлическую палочку, которую используют врачи для осмотра горла, и велела ему открыть рот. Он послушался, медсестра несколько секунд копалась у него во рту, а Эрик морщился, словно это было больно. Потом она его отпустила, обработала палочку спиртом и вызвала какого-то Колыванова. С Колывановым все в точности повторилось. Мне ничего не оставалось, как, внутренне сжавшись от страха, ждать своей очереди.

Самым последним вызвали меня.

Я прошел, получив в руки стаканчик с тремя таблетками. Медсестра, строгая полная женщина лет сорока, выжидающе смотрела на меня, а я медлил, не в силах заставить себя это проглотить.

– Ну! – наконец требовательно сказала она.

Побоявшись разозлить ее и сделать хуже, я вытряхнул таблетки на ладонь, а затем сунул их в рот, толкнул языком за десну и выпил воды. Не знаю, на что я рассчитывал, ведь она везде пролезет своим металлическим шпателем.

– Проглотил?

Я кивнул, чувствуя, как таблетки начинают растворяться и горчить во рту.

– Открой рот. – Она держала палочку наготове.

Я открыл, и одна из таблеток тут же выскользнула прямо под язык, который медсестра мусолила своим шпателем. Посмотрев на это с секунду, она сказала: «Хорошо» – и отпустила меня.

Удивленный этим, я не сразу сдвинулся с места. Только когда она грубовато прикрикнула: «Че стоишь!» – я опомнился и выскочил из сестринской.

Оказавшись за дверью, выплюнул таблетки в руку и побежал к ближайшему туалету, чтобы смыть их в унитаз. Пока бежал, боялся, что она опомнится, поймет, что я не проглотил таблетки, заставит вернуться и пить их снова. Но никто меня не окликнул. Неужели она правда ничего не заметила?

После приема лекарств был врачебный обход. Тогда я впервые увидел лечащего врача: седой морщинистый дядька с мягким голосом и привычкой улыбаться даже тогда, когда это неуместно.

– Кого ты видишь? – ласково спрашивал он у моего соседа по палате, который с самого утра прятался под одеялом и плакал.

– Трупы…

– Ах, трупы! Ну это хорошо, – улыбался врач.

После этого пацана увели в одиночную палату.

Вместе с дядькой ходила строгая бледная женщина, похожая на Мортишу из «Семейки Адамс». Такой как раз в психушках и работать. На бейджике было написано: «Заведующая отделением Екатерина Игоревна». Когда их очередь дошла до меня, я сказал, что чувствую себя хорошо, сплю хорошо, ем хорошо, таблетки выпил, жалоб нет. Дядька радостно покивал и перешел к кровати Эрика, а Екатерина Игоревна, задержавшись, негромко сказала мне:

– Ты не болен, и здесь все это понимают.

Она тоже переключилась на Эрика, оставив меня в растерянности с одним-единственным вопросом: если все это понимают, что я тогда тут делаю?

Вечером, когда был следующий прием лекарств, я снова провернул этот фокус с таблетками.

За неделю, проведенную в психиатрической больнице, я уже привык к местным ребятам и даже запомнил, какие у кого странности.

Юра из пятой палаты считал, что у него живут черви в животе. Говорят, когда он только поступил, его это пугало, он много плакал и кричал, а сейчас, под препаратами, успокоился. Черви по-прежнему жили внутри него, но теперь Юру это не волновало, и рассказывал он об этом совсем буднично.

Алиса считала себя кошкой («кошечкой» – как говорила она сама), пыталась спать на полу (медсестры и санитарки ей в этом мешали), во время обеда и ужина ставила тарелку на пол и, встав на четвереньки, утыкалась в нее лицом и ела (этот процесс тоже прерывался медперсоналом). Ребятам Алиса нравилась, они ей подыгрывали, чесали за ухом и гладили по спине. Я не подыгрывал – странно все это.

Остальные дети были не такими забавными, вроде бы совсем обычными даже, только внезапно начинали смеяться без причины, или плакать, или кричать, или бросаться на других (и тогда их уводили в одиночную палату).

Эрик же казался мне самым загадочным и самым пугающим. Он очень умно и складно разговаривал, словно вычитывал все свои реплики в энциклопедии, а бредовость некоторых его высказываний была настолько безумной, что казалась убедительной, и я начинал ему верить.

Однажды мы с Эриком сидели на качелях на прибольничной площадке и он сказал мне, что он – Бог. Я не сильно удивился: черви, кошечки, Бог – все казалось чем-то похожим друг на друга и уже привычным. Но что-то было пугающе достоверным во взгляде Эрика, в его тоне.

– Ты знаешь, что Бог – еврей? – спрашивал он.

– Нет.

Я вообще-то ничего не знал о Боге, в баторе с нами об этом не говорили, только иногда заставляли признаваться в грехах перед священником.

– А он еврей, как и я, – продолжал Эрик.

– Ты Бог просто потому, что ты – еврей? – осторожно уточнил я.

– Ты считаешь меня сумасшедшим? – вместо ответа спросил он.