Микита Франко – Почти 15 лет (страница 42)

- Вполне, - сдержанно, даже несколько обиженно ответил Тахир. – Вы долго флиртовали.

- Я с ним флиртовал? – снова не поверил Лев.

- Похоже на то.

Бокал противно скрипел от чистоты, но Тахир не переставил елозить по нему тряпкой.

- А ты знаешь, кто он? – уточнил Лев. – Как его зовут?

Он пожал плечами:

- Не знаю.

С любопытством оглядев Льва, Тахир спросил с хитрой ухмылочкой:

- А что случилось?

Лев положил правую руку на барную стойку и задрал манжету рубашки, демонстрируя Тахиру уже побледневшие заживающие полосы вокруг запястья. Он, внимательно разглядев их, спросил:

- Это что?

- Следы от ремня. На левой такие же.

- И что это значит?

Лев, застегнув манжету, спрятал руку обратно в карман брюк и проговорил, понизив голос:

- Значит, ночью случилось что-то нехорошее, а я не знаю, что, потому что ничего не помню.

В глазах Тахира мелькнула усмешка:

- Да брось.

Льву не понравился его тон.

- Что значит «да брось»?

- Что там могло случиться? Ты от него был в восторге.

- Да? – с раздражением переспросил Лев. – Вот только я этого не помню! Потому что я был пьяный!

Он хотел рассказать Тахиру, что нельзя заниматься сексом с пьяными людьми, что это правило номер три, но парень, перебив его, флегматично ответил:

- Вы оба были пьяными.

Лев стушевался. В таком случае он не знал, как действует это правило.

- Не похоже, что он на утро ничего не помнил, - через силу процедил Лев. – И не похоже, что я его связывал, бил и черт знает, что ещё делал.

Тахир посмотрел на него, как на несмышлёного малыша, и почти ласково сказал:

- Лев, ну, что ты как ребёнок? Тебя нельзя заманить в ловушку, связать и сделать с тобой, что угодно. Ты взрослый человек. Прекрати накручивать.

Лев обомлел от этих слов. Значит, он проснулся утром с чужим человеком в квартире, весь в синяках и ссадинах, со следами ремня на теле, а когда попытался об этом рассказать, оказалось, что он накручивает. То есть, весь ужас, который он пережил, это не ужас даже, а просто какое-то сраное накручивание?

Углядев негодование в глазах Льва, Тахир, наконец перестав тереть один и тот же бокал, наклонился ко Льву и доходчиво объяснил:

- Это обычное дело. Ты напился, проснулся непонятно с кем, делал непонятно что, ну и ладно. Со всеми бывает.

Выпрямившись, он подмигнул Льву:

- Расслабься. Тебе налить?

Тот отпрянул от барной стойки.

- Не надо.

- Тебе нужно научиться пить.

Лев, игнорируя этот совет, уже удалялся из бара. Тахир спросил в след:

- А мы еще увидимся?

Лев, обернувшись, крикнул:

- Приходи, если захочешь, чтобы я тебя трахнул.

Крикнул на русском. Другие посетители оглянулись на него, и он почувствовал моральное удовлетворение: да, пусть знают, какой он.

По дороге домой, он, рассуждая о произошедшем, пришёл к выводу, что Тахир прав. Случилось и случилось. Он живой, здоровый, никто ему не угрожает, не караулит по ночам, не стоит под окнами. Случилось какое-то недоразумение, вот и всё. Недоразумение не стоит того, чтобы постоянно прокручивать его в голове.

Главное: снова научиться спать. Последние дни у Льва получалось засыпать только под мультики: он ложился в гостиной, врубал телевизор и представлял, что Слава находится рядом и смотрит «Южный парк», или «Симпсонов», или «Футураму». Обманывая собственное восприятие, он заставлял себя поверить, что окутан домашним уютом, погружался в умиротворенное состояние и засыпал. Утром, правда, вставал разбитым: всё-таки телек гудел под ухом, не переставая.

Но лучше так, чем в спальне, в давящей тишине, где к нему снова и снова приходит оно.

Когда оно пришло в первый раз, Лев его узнал, хотя никогда не встречал раньше. У него было медицинское название: катаплексия пробуждения. Сонный паралич. Услышав о нём однажды, обязательно узнаешь, когда оно придёт по-настоящему.

Оно приходило в виде нависающей тени, рваной и нечеткой, как дымка, но имела сходства с человеческим силуэтом. Лев мог угадать очертания головы и широких плеч – всё, что ниже, он не видел или забывал, когда приходил в себя. Тень не трогала его, только нависала – очень близко – и Лев чувствовал приступы удушья, словно кто-то давит на горло и на грудь одновременно, не позволяя вдохнуть. Ему казалось, что у тени были невидимые руки и именно они сковывают его в удушающем объятии. Он хотел отбросить эти руки или отползти в сторону, но не мог пошевелиться, потому что был связан по рукам и ногам. Он не видел, что связан, но знал об этом, и ощущал кожей текстуру собственного ремня.

Когда тень погружалась так близко, что почти поглощала его в себя, он вздрагивал и… всё проходило. Он открывал глаза и обнаруживал себя в собственной постели – несвязанного, но мокрого и липкого от холодного пота.

Тень никогда не приходила в гостиную. Лев решил, что она боится мультиков и Славиного присутствия. Он отчего-то верил, что она, эта тень, чувствует Славу также, как он – словно он и правда с ним рядом – и поэтому тень не подходит.

Он боролся с тенью два дня: пытался её перетерпеть. На третий она перестала приходить, потому что он перестал засыпать: он начал бояться не тени, а самого сна. Снотворные, даже в больших дозировках, не могли побороть его мозг, сопротивлявшийся засыпанию. Мозг знал: оно опять начнётся. В одну из таких ночей он позвонил Славе, чтобы послушать любимый голос и успокоиться. И ещё – пусть это и глупо, утром он в этом себе не признается – но он подумал, что если поговорить со Славой в спальне, то тень перестанет туда заходить. Она же боится Славу.

И когда Слава спросил, что случилось, он подумал, что нужно рассказать. Он даже хотел рассказать – настолько он был взвинчен и напуган. Но когда звонок прервался, а он успокоился, то логично рассудил: что рассказывать-то? Жаловаться, что у тебя, взрослого мужчины, какие-то детские кошмары про тень, и из-за этого ты, взрослый мужчина, засыпаешь в гостиной под мультики? А может ещё и про утро с похмелья рассказать? Про следы на теле? Про страх от осознания, что с тобой что-то сделали, и едва ли ты когда-нибудь узнаешь что? И всё это в тот момент, когда где-то там, на фоне, тошнит твоего ребёнка, и ему нужна помощь?

В общем, ничего он не рассказал.

На следующий день, возвращаясь с работы, купил в алкомарте виски – не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы заново научиться спать. Вечером, борясь с собственной совестью, назойливо напоминающей ему: «Лев, ты же алкаш», он отвечал ей: «Я чуть-чуть. В медицинских целях».

Совесть проиграла. Лев – тоже, но тогда он ещё об этом не знал, потому что впервые за неделю уснул спокойно.

Почти 15 лет. Слава [30]

Они никогда не проводили вместе ночи. В основном, вечера. Иногда – дни. Бывало, что даже утра. Но ночью Слава всегда возвращался домой. Макс просил, почти умолял остаться «хотя бы раз», но Слава был непреклонен. Он говорил:

- Меня дома ждёт сын.

- Но он же взрослый… - вздыхал Макс.

- Вот именно. Он взрослый и всё поймёт. А я не хочу, чтобы он понял.

С одной стороны, он говорил правду: Слава боялся вызывать у детей лишние переживания. С другой, действительно ли было так уж невозможно провести ночь с Максом? Наверное, можно было бы что-то наплести и объясниться с Мики выдуманными причинами, или даже полувыдуманными, но… Слава не хотел. И то, как сильно он не хотел, стало открытием даже для него самого.

Он не успел отследить, в какой момент это началось, но интуитивно связывал его с тем самым звонком Льва: пять минут до, несколько минут после. Он застрял в этом промежутке. Постоянно возвращался к нему, пытаясь повторить эффект того мгновения, снова и снова спрашивая Льва: «Ты в порядке?», но больше не слышал правды.

Теперь он думал об этом каждый день, а чем больше его мысли были со Львом, тем меньше его хватало ещё и на Макса.

Он много думал о любви. Вспоминал, как тогда, в машине, не хотел слышать признание, и как скомкано выпалил его сам. Он думал: «Конечно, я пока не люблю Макса всерьёз, но он мне нравится, нам просто нужно больше времени».

Сколько времени понадобилось пятнадцать лет назад, чтобы понять, что он влюбился во Льва? Столько же, сколько ушло на осознание шутки про вскрытые вены. Это были секунды. Любовь или нет, а с того момента Слава не переставал о нём думать. Слава пришёл домой и сразу же рассказал о нём сестре. А на утро повторил. К обеду вспомнил ещё некоторые детали. Он не мог спать, в голове всё время крутилось: Лев, Лев, Лев…

Если бы больше смелости, если бы меньше подростковой гордости, если бы вообще зашёл такой разговор, Слава бы признался в любви в тот же вечер.

Спустя несколько свиданий, сотню поцелуев, десяток поражающих своей трогательностью поступков, Слава всё ещё не был готов в чём-либо признаваться Максу.

«Просто я больше не подросток, - говорил себе Слава. – И теперь влюбляюсь сложнее»