Микита Франко – Почти 15 лет (страница 107)

— Наше знакомство.

Слава слегка улыбнулся: совпало. Он прочитал второе:

— Мой день рождения, — был уверен, что Лев точно поймет, какой именно имеется в виду.

И Лев сказал, возвращаясь к своему списку:

— Твой день рождения.

Слава прыснул, случайно роняя бумажку:

— Ты что, просто за мной повторяешь?

— Нет, тут правда так написано! – и он повернул экран, как бы доказывая, что не врёт.

Подхватив записку с пола, Слава снова сел в кресло (ужасно, ужасно неудобно) и прочитал последнее:

— Когда ты сказал, что согласен жить со мной и Мики.

Лев посмотрел на него с грустной тоской во взгляде, потом глянул в свой телефон, потом опять на Славу, и, качнув головой, шутливо сказал:

— Так, нет, это пожалуй перепишу…

— Стой! – Слава попытался возмутиться, но почему-то захотелось смеяться. – Читай, как написано!

Лев сказал, будто через силу:

— Тут написано «снежки».

— Снежки? – переспросил Слава.

— Да. На той неделе, помнишь? Как мы играли в снежки. Это было… очень ярко.

В кабинете стало хорошо и грустно. И как будто светлее. Мариам улыбнулась.

— Мне хочется, чтобы такого было больше, — признался Лев. – Только про тебя и про меня, не про тебя, меня и детей. Только ты и я. Видимо, для тебя это не так важно, — Славе послышался скрытый упрек в этой фразе, — но я хочу в наших отношениях больше наших отношений.

Он кивнул, задумавшись, и решил поделиться тем, о чём думал последние ночи. И особенно после того, как Лев сказал ему в след: «Она не странная» — про свою обиду, а Славу задело это, но как-то иначе. Может быть, так смазано ощутилось чувство вины, но все следующие дни он думал об этой оценочности внутри себя. Как часто он давал Льву оценку – странный, злой, агрессивный, бесчувственный – не думая, что задевает этим? Не думая, что оценочность – ещё один камень, тянущий их на дно.

— Я, кажется, только сейчас начинаю понимать, где ключ, — произнес Слава. — Мои счастливые воспоминания о нас действительно во многом… про семью. Про детей. Я даже… Мне кажется, я указал первые два, потому что знал, что их укажешь ты, и мне хотелось совпасть, чтобы не провоцировать новое обсуждение, новый конфликт, ведь иначе у меня было бы всё про нас, как про семью, вместе с детьми, и ты бы сказал, что я не вижу тебя в отрыве от детей, и мы бы опять…

— Слава, вы додумываете, — вмешалась Мариам, но он выставил руку вперед, мысленно вытесняя её из этого кабинета.

— Я хочу высказаться, — сообщил он, продолжая, — потому что это важно. В этом… ключ. Правда в том, что мы можем иметь разное понимание того, что для каждого из нас было счастьем в наших отношениях, но это не плохо. Это нормально – не совпадать. Главное, что мы вообще можем это счастье в них найти, и не так важно, какое оно, нужно просто принять, что мы понимаем его по-разному. Это же… так просто.

Слава замолчал, сосредоточенно следя за тем, как правая нога Льва перемещается на левую. Он не смотрел ему в глаза – так было проще – но подмечал, что Лев тоже не смотрит. Они оба устремили взгляды в пол.

— И, наверное, выход вообще… в этом, — сказал он. — В том, чтобы позволить всему этому просто быть. Позволить друг другу обижаться, злиться, не понимать, мы ведь не можем заставить другого чувствовать как-то иначе: если я не понимаю тебя, а ты меня, это просто факт, что тут сделаешь? Что мы можем сделать с тем, что один хочет эмиграции, а другой не хочет? Переубеждать? Мы занимались этим все пятнадцать лет и… ничего. Нет другого выхода, кроме принятия.

Мариам заинтересованно посмотрела на Льва:

— Как вам это слышать?

Тот пожал плечами. Слава почувствовал разочарования: он так много говорил, а в ответ – только этот странный жест?

— Что вы чувствуете? Или думаете? – подсказывала ему Мариам.

— Думаю, что принятие не решает проблемы, — произнёс Лев. – Если один хочет эмиграции, а второй нет, какое здесь может быть решение?

Слава заспорил:

— А я думаю, что дело не в эмиграции.

— А в чём?

— В том, что мы не умеем друг друга слышать. Если бы мы могли обсудить эмиграцию подробней, не уходя во взаимные упреки, мы бы нашли вариант, который устроил бы обоих. Но мы начинали ругаться каждый раз, когда упирались в эту тему. Или в тему детей, или секса, или… Неважно. Всё это не проблема сама по себе. Если бы каждый из нас просто мог открыться другому по-настоящему…

Лев перебил его:

— Но разве мы не обсуждали? Не открывались? Я говорил тебе, почему не хочу, ты говорил, почему хочешь, и в итоге…

Тогда Слава тоже его перебил:

— Да, работа, врачебная практика, твои дипломы… По-моему, это просто мишура, — ему стало до невозможного неудобно в этом кресле, и он встал, начав расхаживать взад-вперед по кабинету. Уточнил при этом у Мариам: — Я же могу так делать, да? – она кивнула. Он остановился, упираясь ладонями в стену, и сказал, прикрывая глаза: — Мне кажется, настоящая причина твоего нежелания не в работе, а в том, что было тогда. Эмиграция – твоя больная тема, и тебе не хотелось проживать этот опыт снова, и это нормально, я даже это понимаю, но ты ведь этого… никогда не говорил. Я даже не знаю, прав ли сейчас. Я просто додумываю эту открытость за тебя, потому что твоей настоящей открытости мне не хватает.

В повисшей тишине кабинета тиканье часов напоминало таймер на готовящейся к взрыву бомбе. Слава, открыв глаза, обернулся через плечо, в надежде ища понимания. Лев молчал, кусая щеку с внутренней стороны, и на Славу не смотрел.

— Я думаю, что даже сам с собой не бываю настолько открыт, — наконец сказал Лев. – Может быть… может быть, я вообще себя не понимаю, или не умею в себе копаться, или… не знаю. Я легко обманываюсь… «мишурой». И начинаю думать, что мишура – и есть я.

— Для этого и существует психотерапия, — с назидательностью произнесла Мариам. – Это навык, которому можно научиться.

Лев не без иронии фыркнул:

— Да уж… Какое счастье, что психотерапия до меня добралась.

Славе хотелось нивелировать эту насмешку, и он подошел ко Льву со спины, наклонился, обнимая за шею, и сказал, целуя в щеку:

— Это и правда счастье.

Лев [73]

Он не понимал, как это работает. Как это должно сработать.

Наталья, психотерапевт («-ка» — неуверенно добавлял Лев каждый раз, когда думал о ней «психотерапевт»), к которой он ходил сам по себе, один, бесконечно трепалась с ним об отце. И не то чтобы она начинала это первой: Лев приходил, уверенный, что сегодня расскажет о другом – вот, например, о том, как они славно поболтали с Мики в холле наркологички – а потом каким-то образом он всё равно оказывался там. Там, где: «Мой отец никогда меня не любил, он никого не любил, невозможно даже представить, чтобы он сказал мне что-нибудь такое же, что я сказал Мики», а потом – рано или поздно – начинал говорить о Байкале, войне в Афганистане и песне про Львёнка и Черепашку. Часто хотелось плакать, но Лев доносил слёзы до дома и, если и позволял им прорваться, то только наедине с собой и не дольше трёх минут, а когда Наталья предложила представить, что стул – вот этот пустой стул перед ним – это отец, и высказать ему всё, что Лев чувствует, тот ответил, что это бред, и не стал.

Он усиленно пытался менять темы. Он приходил и говорил:

— Я переживаю, что Ваня больше не играет на пианино. Мне кажется, слух не вернется, если он не будет хотя бы пытаться.

— Вы говорили с ним о том, что переживаете? – спрашивала Наталья.

— Ну… Вчера я взял топор, сделал вид, что хочу разрубить пианино…

— 3ачем?

Лев удивился: разве не очевидно?

— Это был воспитательный момент.

— Воспитательный? – переспросила она.

— Да. Я хотел, чтобы он почувствовал, как музыка на самом деле ему важна. Она ведь важна. Он вцепился в это пианино и…

— Начал играть?

— Не начал, но, может быть, хоть что-то понял…

Наталья многочисленно промолчала. Лев, додумав за неё мысли («Наверняка посчитала меня дерьмовым отцом»), начал оправдываться:

— Блин, я хотел как лучше. Это… это вообще-то была забота.

— Вы уверены, что заботу нужно выражать именно таким способом?

Он прыснул:

— Да нормальный способ. 3наете, как выражал заботу мой отец?

И они снова оказывались там: в нескончаемом обсуждении детских травм, на которые уходил оставшийся час работы. Ну сколько можно…