Микита Франко – История Льва (страница 98)
Карина, уходя следом за девочками, томно сообщила Льву:
- У меня тоже есть интимный подарок для тебя, но раз очередь на сегодня уже занята, я передам в другой раз.
Лев не на шутку встревожился:
- Боже, а насколько интимен твой?
- Да так, просто личный, - отмахнулась Карина. – Я зайду на днях, передам.
Закрыв дверь за последним гостем, Лев обернулся на Славу. Он стоял, привалившись к косяку спальни – той самой, где раньше жила Карина – и, поймав взгляд Льва, улыбнулся:
- Кажется, можно дарить.
Лев прошёл за ним, воображая, чем бы они сейчас занялись, будь они… будь они нормальной парой, такой же, как все. Ну, хотя бы среди гей-пар можно же было стать такими же, как другие гей-пары, разве нет? Почему у него опять всё не как у людей?
Он опустился на кровать в ожидании подарка. Слава вытащил тубус из своего рюкзака, отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь скрученный сверток – тот был обмотан золотистой лентой. Шагнув ко Льву, он передал сверток и в смущении отвернулся.
Лев осторожно снял ленту, развернул плотную зернистую бумагу и увидел себя.
Сначала он подумал: это не я. У парня на рисунке определенно было его лицо: его изгиб губ, его острые скулы, его чуть сведенные к переносице брови. Каждая деталь, каждая морщинка, каждая пора на коже принадлежала ему, но когда он смотрел целиком, отстраняясь, он думал: это не я.
У парня были светло-золотистые волосы, они по-настоящему мерцали, как перламутровые блестки на Славиных ногтях, и Лев заподозрил, что волосы действительно были нарисованы лаком. Всё остальное было акварельным – Лев не разбирался, ему так показалось. Парень с рисунка улыбался и смотрел на зрителя, а Лев, как он думал, никогда так не смотрел – прямо и бесхитростно, и никогда не улыбался открыто, без затаенной усмешки. Иногда ему даже казалось, что у него сводит правую часть рта от постоянной злобно-едкой ухмылки. Общая расслабленность образа, благодушная усталость никак не вязались у Льва с самим собой.
В общем, это был прекрасный портрет, очень красивый, но это был кто-то другой. Кто-то другой с его лицом.
Слава, будто услышав эти мысли, подошёл ближе, взял его лицо в ладони и заглянул в глаза.
- Это ты, – произнёс он. – Я хотел, чтобы ты увидел себя моими глазами.
- Ты видишь меня таким? – удивился Лев. – Таким… не злым?
Слава легко рассмеялся и начал целовать его волосы, лоб, щеки, губы. Лев машинально опустился на кровать под натиском поцелуев, и Слава опустился за ним, примостившись сбоку, положив правую руку к нему на грудь, а правую ногу – между ногами Льва.
- Я думаю, что ты очень добрый, ранимый, тонко чувствующий человек, - выдал Слава ряд определений, никак не подходящих Льву.
Теперь уже засмеялся он:
- Ты во мне сильно ошибаешься.
- Это ты в себе сильно ошибаешься, - серьёзно ответил Слава.
Они замолчали, посмотрев друг другу в глаза, и Лев понял: сейчас что-то будет. Когда так замолкают, лёжа в кровати, всегда что-то случается.
Слава первым потянулся к нему с настойчивым поцелуем, и стало понятно: так не целуются перед сном или перед прощанием. Был всего единственный раз, когда они уже так целовались – тогда, в ванной комнате.
Оборвав поцелуй, Лев спросил шепотом:
- Что будем делать?
- Что хотим, - прошептал в ответ Слава.
Он не мог оторвать взгляда от его раскрасневшихся губ.
- Что ты хочешь?
- Я покажу, - пообещал Слава. – А ты покажешь, что хочешь ты. Согласен?
- Выключи свет, - попросил Лев, выражая таким образом своё согласие.
Пока Слава метался от кровати к выключателю и обратно, Лев начал расстегивать на рубашке пуговицы, и заметил, что от волнения у него дрожат пальцы – как перед первым разом. Хотя нет: в первый раз ничего у него не дрожало. Он был уверенный, как сантехник из немецких порнофильмов, которые они смотрели в детстве с Юрой – наверное, из них и взял эту напускную самоуверенность, хотел выпендриться перед Шевой и впечатлить Якова. Но со Славой этот сантехник, как некстати, куда-то пропал, теперь он хотел бесконечно уточнять: «А что сейчас делать?».
Инициативу полностью забрал Слава: он стягивал с него одежду, кидал её на пол, приказным тоном говорил: «Ляг подальше» (а то они так и лежали у самого края), а потом целовал: шею, плечи, грудь, живот, ниже, ниже, ниже… Лев думал: с ума сойти можно.
Добравшись губами до лобка, Слава замер, и Лев, вернувшись в отрезвляющую реальность, вопросительно посмотрел на него.
- Ты можешь этого не делать, если не хочешь. Мы делаем, что хотим, - напомнил он.
Слава, растеряв свою былую уверенность, несколько виновато сказал:
- Я хочу. Но не умею.
Лев предложил, забирая инициативу себе:
- Хочешь, я тебе сделаю?
.
Потом, ночью, Лев долго не мог уснуть, прокручивая в голове только что случившиеся сцены: у него ещё не было ничего лучше, и одновременно с этим не было ничего проще. Наверное, только с Юрой или с Яковом в первый раз (но нет, это он приравнивать к опыту со Славой не хотел – слишком пошло). Значит, с Юрой. Тогда они действовали наугад, неосмысленно, лишь бы хоть что-то сделать, потому что чего-то хотелось, а чего – непонятно. В его голове все эти действия так и закрепились за Шевой: за неопытным подростковым сексом – да не сексом даже, а прелюдией к нему. Поэтому он так долго не мог понять, что Слава от него хотел. Дрочить? Да кто друг другу дрочит? Четырнадцатилетние, разве что.
Но теперь всё случилось именно так, как хотел Слава, и именно так, как не хотел он сам, и было так хорошо, что уже который час он не мог перестать об этом думать. Он просто не знал, что так можно. Не знал, что их бестолковые трения с Юрой были не так уж и хороши. Не знал, что та фигня, которой они с Яковом уделяли не больше пяти минут перед «нормальным» сексом, вообще-то была не фигней, и вообще-то она может длиться дольше пяти минут. За годы отношений с ним он и понять ничего про себя не успел: Слава спрашивал, где ему нравится, когда трогают, или где лучше всего целовать, или что-нибудь такое – очень обыкновенное, а он говорил: «Я не знаю», и выглядел не слишком-то опытней самого Славы. «Тогда вместе узнаем, что нам нравится», - отвечал Слава, и Лев улыбался: так это трогательно звучало.
Но самой трогательной, самой трепетной, самой переворачивающей душу, была та странная традиция, закрепившаяся с их первого поцелуя. Когда они лежали в кровати, переводя дыхание после оргазма, и Слава, повернув голову, уточнил: «Тебе всё понравилось?», он искренне ответил: «Очень», и тогда Слава протянул ладонь и попросил: «Дай пять», а Лев хлопнул по ней и подумал: «Кажется, это навсегда».
Лев и Слава [60-61]
Когда он открыл глаза, Слава ещё спал. Лев почувствовал себя в сбывшейся сказке: они лежали под одеялом, прижавшись друг к другу, и Слава обнимал его сзади. Он не помнил, как это случилось, почему его фантазия с объятиями, которую он так долго вымещал на подушке, сбылась именно так, почему «подушкой» стал он сам? Но это была лишь беглая мысль при пробуждении, Лев не позволил ей задержаться: какая, блин, разница? У него появилось чувство защищенности: впервые, просыпаясь, он не думал, что должен пойти на пробежку (ему
Славе, наверное, тоже нужно в колледж, но он не пойдёт. Об этом он сообщил накануне. Слава вообще не отличался прилежностью: он говорил, что ему не нравится учиться, что он ненавидит академизм, что ему скучно. Он рассказывал Льву, что из всех специальностей старался выбрать самую неакадемическую, выбрал графический дизайн и всё равно оказался в ловушке из «как правильно рисовать» и «как не правильно рисовать». Он тогда добавил: «Наверное, все творческие профессии на это обречены», и Лев подумал: хорошо, что он не стал поступать в литературный институт. Его самое лучшее стихотворение – без единой рифмы, написанное за пять лет до встречи со Славой – тоже было образцом того, как нельзя писать стихи.
Он опустил взгляд на руку, обнимающую его в районе груди, и удивился, какие они со Славой контрастные: вот так, когда кожа прижималась к коже, это становилось ещё заметней. Лев своей аристократичной бледностью только подчеркивал восточную смуглость Славы. Он осторожно провел пальцами по расслабленным мускулам на бицепсе, и они вздрогнули, словно отвечая на прикосновения. Слава зашевелился, прижал Льва к себе ещё сильнее, и тот вздохнул: он хотел только потрогать, а не будить.
Выбравшись из объятий, Лев обернулся и посмотрел на Славу, сонно потирающего глаза. Тот, прищурившись, сфокусировал взгляд на Льве и вдруг сказал: