Микита Франко – История Льва (страница 89)
Он повернул. Проржавевший памятник, у которого он сидел, принадлежал Григорию, умершему в 1961-ом году. Льва как током ударило: он уже сидел здесь, ровно на этом месте! Так, значит, по диагонали…
И тогда он понял, почему не мог найти Юрину могилу. Он искал маленькую оградку с одиноким крестом, а на его месте была теперь широкая – с тремя крестами. Он, пока искал, даже не смотрел на семейные захоронения.
Подходя ближе на ватных ногах, Лев надеялся, что увидит рядом с Юрой его бабушку, дедушку или дальних родственников. Ладно, если уж прям честно, он допускал увидеть кого-то из родителей, кого-то одного (в конце концов, его отец тоже умер, пускай и так рано – в сорок два года). Но к именам и датам на соседних с Юриным крестах всё равно оказался не готов.
Дядя Миша. Тётя Света. Лев непонимающе смотрел на деревянные кресты с покосившимися табличками: как это всё могло случиться?..
Он лихорадочно вытаскивал из памяти события последних лет: 98-ой год… Где он был в 98-ом? Ведь здесь же и был, учился в десятом классе, встречался с Яковом и знать не знал, что дядя Миша – умер.
А где был дядя Миша? Кажется, соседи судачили о разводе после смерти Юры, и потом Лев время от времени видел только его маму. Почему она ничего не сказала о смерти бывшего мужа, Юриного отца? Как это вообще могло пройти мимо Лёвы? А теперь, три года назад, в сорок лет умерла и сама тётя Света.
Лев растерянно переводил взгляд с одного имени на другое. Бред какой-то. Вся семья… И ни один не дожил до старости.
На Юриной могиле так и висела фотография – та самая, которую Лев, увидев впервые, мысленно назвал «до всего плохого». Деревянная рамка взбухла от многочисленных дождей, а на стекле виднелись разводы грязи. Лев, подойдя ближе, провёл по стеклу рукавом пальто, и Юрины щеки заблестели, будто умытые водой.
Его качнуло вперед, голова закружилась. Как это было странно: вновь увидеть его таким, когда сам Лев – другой, повзрослевший. Он уже давно перестал возвращаться к той ночи, к тем воспоминаниям, к своим первым чувствам – он так и не придумал себе нового отношения к Юре. Каждый раз, открывая бумажник и видя его фотографию, он смущался: «Я ношу при себе фотку ребёнка. И это не мой ребёнок. Это странно». Наверное, вот ещё одна причина, почему он так неистово смял её, бросая в реку: не хотел, чтобы Слава подумал, будто с ним
Конечно, теперь был Слава. И он уже начал вздрагивать от его имени, как до сих пор продолжает вздрагивать от Юриного. Здесь, стоя у могилы, Лев вдруг подумал: «Если бы Юра не умер, я бы никогда его не встретил». И потом, другая мысль: «А с Юрой у нас бы всё равно ничего не получилось, так что, может, и…».
Он хотел подумать: «…и правильно». Но не успел: мир качнулся в сторону, его замутило. Он схватился рукой за Юрин крест, чтобы не упасть, и почувствовал, как в ладонь впиваются деревянные щепки.
Всё происходило, как тогда: жар, приступ тошнотворной слабости, круги перед глазами. Он понял, что может упасть, и осторожно опустился на землю, сел на заросший холм под крестом. В голове мелькали ужасающие картинки: он вспоминал, как рыл здесь землю (или думал, что рыл), пытаясь вытащить гроб наружу, и теперь это стало происходить снова – в его голове. Он видел, как вытаскивает его из-под земли, как открывает гроб, а там – там всё, что может случиться с телом человека за десять лет под землей. Лев не был уверен в точности своих знаний о стадиях разложения, поэтому каждый раз, когда он мигал глазами, сменялись картинки: он видел Юру то зомби-франкенштейном, то оголенным скелетом, то трупным фаршем с личинками насекомых (это было бы хуже всего) – и чем больше представлял его таким, тем глубже погружался в темноту, в беспамятство.
Время от времени он открывал глаза и обнаруживал себя всё там же: сидящим у креста. Он не упал, не съехал, не начал рыть могилу, не потерял сознание. Наверное, если бы кто-то увидел его со стороны, то и не догадался бы, что ему нужна помощь.
Лев поднялся на ноги, преодолевая дурноту, засевшую в груди, в желудке, и как будто бы сразу – везде, сделал несколько шагов, дошёл до ограды и вцепился в решетку. Он опять сел на землю, привалившись спиной к кованым узорам, и разозлился сам на себя: почему с ним это происходит?
И вдруг эта мысль показалась ему такой очевидной, такой логичной: наверняка именно это с ним и происходит. Прямо как с отцом. Тот ведь тоже умер молодым – все только и повторяли, какой молодой и как его жалко. Какая разница: двадцать два или сорок два? Если твоему сердцу суждено рано остановиться, оно обязательно это сделает.
Сначала эта мысль о приближающейся смерти успокоила Льва. Что может быть лучше, чем умереть на могиле своей первой любви? В этом что-то есть – какой-то надрывный трагизм. Но почти сразу он подумал о Славе и спокойствие улетучилось: неужели обязательно умирать прямо сейчас? Это несправедливо. У них всё только началось. Это же прямо как тогда, как с Юрой – всё впервые случается и на следующий день один из вас умирает. Теперь это будет он, Лев? Нечестно!
Лев начал договариваться сам с собой: «Ладно, слушай, ты же почти врач, ты можешь с этим справиться. Тебя учили этому шесть лет. Давай, подумай, что это может быть. Сердце? Ты уверен, что сердце?».
Он прислушался сам к себе: сердце скакало в груди, как бешеное, но не болело, ничуть. Никаких жжений и тяжестей за грудиной – никаких признаков инфаркта. Следующее, что он подумал: инсульт, но специфических симптомов в теле снова не нашел.
Тогда он задумался: а какие вообще симптомы у него есть? У него кружится голова, ему жарко, его мутит. На него накатило отчаяние: это может быть что угодно.
«Ладно, в любом случае, какая мне нужна помощь, если у меня почти всё, что угодно?»
«Не-е-ет, - заспорил он сам с собой. – Я не буду его звать, чтобы он тут смотрел, как я сижу под забором»
Чертыхаясь, Лев вытащил телефон из кармана и написал Славе: «Мне нужна твоя помощь. Я на кладбище». Дрожащими пальцами, промахиваясь мимо нужных клавиш, он дописал маршрут: «Прямо от входа налево снова налево за первым же поворотом и ещё раз прямо». Он не проставил ни одной запятой: текст расплывался перед глазами.
Сначала пришла ответная СМС: «Я сейчас приду». Потом Слава начал звонить, но Лев решил не брать трубку (как он будет говорить, если он почти при смерти?) и два вызова подряд пропустил. Потом он представил, как Слава переживает от того, что не может дозвониться, и на третий раз ответил.
Получилось удивительно спокойно:
- Да, слушаю.
- Лев! – крикнул в трубку Слава. – Ты… Ты как? Что случилось?
- Всё нормально.
Он понял, что и правда не может ему объяснить,
- Всё нормально, - повторил Лев, переглатывая.
- Видимо, что-то не нормально, - упорствовал Слава. – Ты хотя бы в порядке?
- Просто приди, пожалуйста, - прошептал Лев в трубку.
Слава на том конце провода прозвучал очень растерянно:
- Я иду, иду…
Они не отключили вызов, но молчали минут пять (и Льву было чуть легче от того, что они на связи). Потом Слава сообщил, что зашел через центральные ворота, и Лев, прежде чем положить трубку, повторил ему маршрут к Юриной могиле.
Услышав близкое шуршание травы, он снова устыдился своего состояния – «Нужно хотя бы встать, чё я сижу как этот…» – и попытался подняться на ноги. Мир сделал кувырок, прижимая его обратно к земле, и Лев не на шутку перепугался: он что, никогда отсюда уйти не сможет?
Слава бежал, перепрыгивая через мелкие оградки. Заметив Льва у Юриной могилы, он вцепился руками в кованые решетки, притормаживая. Одним прыжком перенес себя за ограду, поднимая пыль подошвами кед, и приземлился перед Львом. Он тяжело дышал, как будто весь путь преодолел спринтерским бегом. Наверное, так и было.
Лев поднял на него виноватый взгляд, как бы говоря: да, я тут сижу на земле, как дурак. Слава сначала посмотрел на него, потом, повернув голову, на могильные кресты, и по тому, как на долю секунды замерла грудная клетка на выдохе, Лев догадался: он узнал. Узнал мальчика с размякшей фотографии.
Лев представил, как сейчас придётся объясняться, отвечать на уйму вопросов: а это кто, а когда, а почему, а что ж ты раньше не рассказал… Его заранее затошнило. Но Слава, переведя взгляд обратно на Льва, сказал:
- Мне жаль.
Он опустился на землю, подобрался ближе ко Льву и сел рядом. Провёл прохладной ладонью по его лбу.
- Ты очень бледный.
- Мне нехорошо, - признался Лев.
- Я понял, - Слава, выбравшись из лямок, вытащил из-за спины рюкзак. – У меня есть вода.