Микита Франко – История Льва (страница 73)

Он отдал свои старые вещи – те, что теперь напоминали об Америке – на благотворительность и купил новые: несколько белых рубашек, две черных, классические брюки, туфли. Когда он с гордостью продемонстрировал Карине пять белых рубашек, она, округлив глаза, заявила: - Они же все одинаковые!

Лев оскорбился: это было не так. У них были разные пуговицы, разные воротники, разные манжеты, одни были более приталенные, другие – менее, третьи – не приталенные вообще. Тогда она спросила:

- А почему ты хочешь одеваться именно так?

Лев, вздохнув, честно ответил почему.

Классика – это дисциплина. Если ты решаешь выглядеть подобным образом, ты больше не можешь позволить себе лентяйничать: нельзя скомкать белую рубашку и засунуть её в шкаф. Толстовку можно, футболку можно, а рубашку – нет. Если ты так сделаешь – на утро придётся её гладить. И брюки придётся гладить. А туфли – ежедневно начищать. Если что-то и приближает тебя к порядку в его чистом виде, то это – классика.

Карина, выслушав его, спросила:

- А нормальные вещи у тебя остались?

Да, у него осталась спортивная одежда – для пробежек. У него остались джинсы и несколько неформальных вещей – для ситуаций, в которых неуместно быть формальным: например, на работе, где стреляют по жестяным банкам. Но в остальном: он собрал себе новую оболочку. В четырнадцать он был скинхедом и его бронёй были джинсы и берцы. Теперь ему восемнадцать, он учится быть взрослым и у него новая броня.

Иногда к нему по-прежнему приходили стихи. Чаще всего – ночью, когда он лежал, обнимая подушку, или укутывал себя одеялом – так, как будто его кто-то обнимает – и тосковал. Это была странная, ноющая, необъятная тоска по человеку. И тяжелее всего было от её неконкретности: он не понимал, по кому тоскует. Он не представлял Якова, потому что после всего, что случилось, не смел об этом думать. Он не представлял Юру, потому что со временем это становилось невозможным: ведь он взрослый, а Юра – нет, и даже когда Лев пытался вообразить, каким бы он вырос, то видел взрослое тело с нечетким лицом-кляксой, и становилось ещё хуже.

Его мучительная тоска была по незнакомцу, по человеку, которого он никогда не встречал. Как бы он ни старался – он не узнавал его ни в ком, и, в конце концов, решил, что сам выдумал этот образ, что его не существует.

Но сны с ним – чувственные, эротические, сумбурные, иногда – тревожные и ускользающие, были такими реалистичными, что однажды, проснувшись посреди ночи, Лев вытащил блокнот из прикроватной тумбочки и записал:

Мне кажется, ты реально существуешь.

Мне кажется, я даже знаю, какой ты,

И когда я тебя увижу, я сразу это пойму,

И мне не придётся больше проверять:

Это ты или нет?

Я просто буду это знать.

Иногда у меня ощущение, что ты так близко,

Что я могу тебя разглядеть,

Даже если не рядом с собой,

То, может быть, где-то внутри самого себя,

Выйти за грань обычного понимания мира

И вдруг увидеть нечто большее.

Нечто большее – это будешь ты.

Но пока у меня не получается.

И я продолжаю искать твой взгляд.

Где бы я ни был, я стараюсь увидеть твоё лицо,

И, если честно, я уже устал тебя не находить.

В торговых центрах, в парках, в метро, на улицах города –

Где бы я ни был, тебя там нет.

В этом стихотворении не было ни единой рифмы, но поставив точку, Лев подумал, что ничего лучше он ещё не писал.

 

Лев и Слава [47]

После, когда у Льва будут спрашивать: «Ну, и как прошли твои студенческие годы?», он всегда будет отвечать одно и то же: «В целом, ничего интересного».

В целом – ничего. Если не считать отчисления. Если не считать гранта в Университете Калифорнии. Если не считать пяти месяцев жизни в Америке. В остальном – тоска.

Сейчас он уже не сможет вычленить из памяти, какие события относились ко второму курсу, какие – к третьему, а что – к четвертому. Все они стали чередой однотипных дней – обязательным пунктом в графике между завтраком, чтением книг и сном.

Доучившись до пятого курса, он всё ещё придерживался правил, выработанных в свой gap year (словечко, которое он перенял у американских студентов). Он не пил, совсем, все четыре года – даже в те моменты, когда было тяжело удержаться (например, на выпускном Артура, где напились все, кроме него, или на свадьбе Карины, где он был вынужден вызывать остальным гостям такси). У него не появилось новых отношений и не было случайных связей – он говорил Карине, что это не является сознательным воздержанием, просто «так получилось», но он врал: это было сознательным воздержанием. Он стремился доказать самому себе, что сильнее собственных желаний, что это он управляет ими, а не наоборот, и в то же время боялся, вступив в отношения, потерять часть своего контроля.

За четыре с половиной года он так и не съехал в общежитие – Карина его не отпустила. Сначала она говорила: «Нет, ты там сопьёшься». Потом она говорила: «Нет, мне без тебя скучно». Потом она вышла замуж, переехала к Диме и сказала: «Кто-то же должен поливать здесь цветы». Тогда Лев сказал: «Давай я буду у тебя эту квартиру снимать», но Карина сказала: «Нет», Лев через время снова попытался: «Мне неудобно, что я живу у тебя просто так», и тогда Карина ответила: - Хорошо, я буду сдавать тебе квартиру за рубль в месяц.

- Блин, да я же серьёзно!

- А рубль — это, по-твоему, несерьёзно? Знаешь, что можно было купить за рубль в царской России?

- Солому?

- Вот именно.

В общем, Карина была лучшей арендодательницей: с демократичными ценами и глубокой вовлеченностью в личную жизнь своего жильца. Каждый раз, когда они засиживались на кухне допоздна уже с пятой (шестой? Седьмой?) кружкой чая по счёту, она не могла не спросить: - У тебя всё ещё никого нет?

- Нет, - отвечал Лев, надеясь, что краткость поможет поскорее свернуть этот разговор.

- И никто не нравится?

- Никто.

- Может, тебе куда-нибудь сходить, с кем-нибудь познакомиться?

- Куда? На остановку? – язвительно спросил он.

Карина именно так познакомилась со своим мужем: попыталась запрыгнуть в отъезжающий автобус, но двери, закрывшись, прищемили её, и она начала падать назад – на дорогу. В этот момент её подхватил Дима, дожидавшийся на остановке свою маршрутку. Мило, конечно, но как будет выглядеть Лев, если пойдёт ловить из автобусов всех выпадающих мужчин? Да и не в этом дело.

- Артур говорил, что в центре, недалеко от Красного, открылся гей-клуб, - произнесла Карина таким тоном, будто подсказывала ему правильный ответ на экзамене.

- И что?

- Давай сходим!

- Нет, - категорично ответил он. – Я ненавижу гей-клубы.

- У тебя просто был неудачный опыт.

- Мягко говоря.

- Пойдём вместе, - почти умоляла она. – Ничего плохого не случится, я прослежу.

Лев с подозрением на неё покосился:

- А тебе это вообще зачем?

- Всегда мечтала побывать в гей-клубе, - соврала она.

- Дима знает о твоих мечтах? – хмыкнул Лев.

Ясное дело: мечтала – сходила бы сама. Ну, или с Артуром – он ей, конечно, не сильно симпатичен, но как компания для клуба – в самый раз.

Сначала она уговаривала его, постоянно повторяя: «Ну Лев, ну Лев, ну Лев!». Потом перешла на тяжелое оружие: «Ну Лёва, Лёвушка, Львёнок!», и тот, передернув плечами, сказал, что точно никуда не пойдёт, если она повторит это ещё раз. Тогда Карина припомнила, как на втором курсе он искал берцовую кость, потому что в его макете скелета (перешедшем по наследству от Артура) такой недоставало, и она, будучи в школе на встрече одноклассников, тайно пробралась в кабинет биологии и отвинтила ногу у точно такого же макета, после чего обернула праздничной лентой и вручила Льву на День рождения. Не то чтобы Лев одобрял этот акт вандализма по отношению к школьному имуществу, но он побоялся, что Карина начнёт перечислять все свои заслуги перед ним (которых в десятки раз больше, чем у него – перед ней), и поспешно согласился: - Хорошо, сходим, но ненадолго. Мне надо готовиться к… к экзаменам, вот.

Он лукавил: до летней сессии оставалось больше месяца, но Карина-то об этом не знала.

Она зашла за ним вечером, в пятницу, вся прям такая, как надо: ярко-накрашенная, в блискучем платье, на шпильках. Глянув на его неизменный прикид – белую рубашку и брюки, – она возмутилась:

- Ты не соответствуешь дресс-коду!