Микита Франко – История Льва (страница 75)
Юноша опустил глаза, и Лев заметил, какие длинные у него ресницы. Парень смотрел на свои пальцы, вертящие карандаш, и Лев тоже на них посмотрел. Посмотрел и понял: надо уходить. Слишком тут темно и жарко для того, чтобы целомудренно любоваться красивыми пальцами.
- Давай свалим отсюда? – предложил Лев.
Юноша с опаской глянул на него.
- Если ты меня на что-то развести пытаешься, то не получится.
Лев внутренне возмутился: он-то как раз пытался удержать себя от этого решения, поэтому и предлагал уйти в нейтральное место.
- Не пытаюсь, - мрачно заверил Лев. – Ты не в моём вкусе.
В глазах юноши мелькнула обида, и Лев тут же почувствовал себя неправым. На лице – невыразительная мина, а в голове: «Ты похож на ангела, на бога, ты совершенство, я не знаю никого красивее тебя, пожалуйста, не обижайся». Вслух он, конечно, этого не сказал.
- Могу я тогда пойти познакомиться с тем блондином за твоей спиной?
- Нет.
Лев даже не обернулся: какая разница, что там за блондин? Но голова при этом лихорадочно соображала: «Так, блондин, блондин… Значит, ему нравятся блондины? Значит, у меня есть шанс?»
- А на каком основании ты мне запрещаешь? – хмыкнул парень.
- На том основании, что ты спросил разрешения.
Юноша, снова показав ямочку на щеке, издал смешок, захлопнул блокнот и сказал:
- Ладно, пойдём.
.
Они гуляли до позднего вечера, пока парень не признался, что ему семнадцать, что в клуб его провела сестра, а вообще ему нельзя так долго гулять, и мама, наверное, его убьёт. Лев сначала растерялся от этого признания, но потом напомнил сам себе, что, вообще-то, это неважно: он ведь ничего от него не хочет. Он больше не заводит отношений и не занимается сексом. Теперь в его жизни только учеба, спорт и чтение. Артур с насмешкой называл его шаолиньским монахом, но Лев в тайне даже гордился этим прозвищем.
Поэтому он проводил юношу до дома, они обменялись рукопожатиями и разошлись.
Слава. Его звали Слава. Засыпая, Лев мысленно повторил это имя столько раз, что в какой-то момент оно распалось на непонятные слоги и стало казаться бредом.
Он обнимал подушку, а чувствовал его. Наконец-то у него появились имя, лицо, запах.
Он ворочался до самого утра, вдыхая аромат стирального порошка от наволочки, а сам представлял, что дышит ландышами, лесными травами, яблоком и инжиром. Дышит им. От него был запах жаркого июля – леса и фруктов.
«Что за глупость, - думал Лев. – Всего лишь какой-то пацан, а внутри меня всё развалилось»
Он хотел его: в свою жизнь, в свою семью, в свою кровать. Он больше не хотел быть шаолиньским монахом.
И в то же время, ему было жалко Славу до слёз: такой трогательный мальчик с ямочкой на щеке и даже не знает, с каким чудовищем сегодня познакомился.
Лев и Слава [48-49]
Ему семнадцать. Он учится в художественном колледже. Он пришел в клуб со старшей сестрой. Он ненавидит сериал «Близкие друзья» (и из-за него же – все гей-клубы). Но в конце прогулки он сказал, что готов передумать. Он красивый. Самый красивый. И у него ямочка на щеке, вот здесь. А на второй – нет. И подвеска на шее в виде молнии. Он сказал, что она – «просто так». Он купил её в переходе метро. У него была дырка на джинсах на правой коленке. Он сказал, что покупает нормальные джинсы, а когда они ему надоедают, сам их распарывает. И тогда они как будто бы другие – новые. И… и…
- Про ямочку я говорил? – уточнил Лев.
- Да. Три раза, - устало ответила Карина. – Вот здесь есть, - она указала на свою правую щеку. – А вот здесь нет, - теперь на левую.
Был вечер следующего дня, они уже больше трёх часов провели на кухне, а Лев всё говорил, говорил и говорил. И даже когда рассказал всё, вообще всё, что успел узнать сам, начал повторять информацию по второму и третьему кругу.
- Короче, ты взял его номер? – перебила Карина эти излияния.
- Да. А он взял мой.
- И когда ты ему позвонишь?
- Никогда.
Карина, едва поднеся кружку с чаем к губам, со звонким стуком отпустила её обратно на стол. Спросила, не скрывая негодования:
- Это ещё почему?
- Мы друг другу не соответствуем, - ответил Лев.
- В смысле?
- Ну, он… нормальный. Такой положительный мальчик, у которого всё хорошо, сестра водит его в гей-клубы, а дома к десяти ждёт мама, и самое страшное – это получить взбучку за позднее возвращение. А я в шестнадцать сбежал из дома и с тех пор не видел ни сестру, ни маму.
Когда он только вернулся в Новосибирск, он связался с Пелагеей старым методом: звонил домой до тех пор, пока трубку не взяла сестра. Коротко объяснив, что вернулся в Россию, он попросил её завести почтовый ящик и держать связь таким образом. С тех пор они, в основном, переписывались и время от времени созванивались: он вздрагивал, не узнавая её голос – так быстро её детские, чуть капризные интонации приобретали взрослое звучание. Она присылала фотографии и каждый раз это было знакомство с какой-то новой Пелагеей: сестра взрослела, менялась, превращалась в девушку, а он ничего этого не видел.
Выслушав его аргументы, Карина спросила:
- А тебе что, нужен обязательно ебанутый?
- Нет, просто… я боюсь ему навредить.
- А кому не побоишься? Ебанутому?
- Да причём тут это?
- Просто не понимаю твою логику.
- А я – твою, - огрызнулся Лев.
Карина грустно вздохнула:
- И что, если он позвонит сам, ты ему откажешь?
- Да, - ответил Лев, ничуть не сомневаясь.
Когда спустя час он действительно позвонил, Лев стремительно взял телефон (весь день он держал его под рукой, перенося из комнаты в комнату) и, стараясь звучать прохладно-отрешенно, ответил:
- Да.
- Привет! – сердце пропустило стук. – Не хочешь погулять зав…
- Хочу, - ответил он быстрее, чем Слава договорил.
И порадовался, что Карина уже ушла, что не стала свидетельницей его позорной капитуляции.
На следующей день он погладил уже отглаженную рубашку, уложил волосы гелем, надушился сандаловым одеколоном и, пять раз посмотрев на себя в зеркало перед выходом, отправился к Славе. Они договорились, что он зайдёт за ним, будет ждать у подъезда, и теперь, при свете дня, ему выдалась возможность разглядеть Славин двор получше. А посмотреть было на что, детская площадка представляла собой образец народного творчества: беседка, разрисованная мультяшными героями, железная горка в стиле «Звездной ночи» Ван Гога, старые, советские, уже погнутые лесенки неестественно красочные для своего плачевого состояния. Нижняя часть панельного дома тоже была изрисована: травкой, букашками и цветочками. Каждый цветочек оказался разным: ромашка, одуванчик, ландыш, василёк… Лев всматривался в них, проверяя, сможет ли вспомнить школьный курс ботаники (ведь столько учил!), и сам не заметил, как рядом с ним появился Слава. Театрально прокашлявшись, привлекая его внимание, парень с гордым видом сообщил: - Это я нарисовал.
- Я так и подумал, - ответил Лев, отвлекаясь от разглядывания стены.
На самом деле, он ничего не успел подумать, но ни капли не удивился.
- Соседи, наверное, счастливы, что живут с тобой в одном доме, - заметил Лев.
- Нет, - фыркнул Слава. – Когда я разрисовывал беседку, а потом ещё и дом, к маме несколько раз приходили жаловаться.
- За что? – не понял Лев.
- Ну, типа это хулиганство.
Он ещё раз оглядел детскую площадку, утыканную железным инвентарём, который даже в Лёвином детстве считался устаревшим, и справедливо заметил:
- Да оно ж всё было стрёмным.
Слава только пожал плечами.