Микита Франко – История Льва (страница 71)
Но, может, он её не заслуживал.
- Ты чё делаешь!
Мигель сбил его с ног, выкручивая руку в сторону. Лев видел, как пуля пролетела прямо перед глазами, едва не касаясь его ресниц, влетела в оконную раму и застряла в дереве.
- Сука! – Лев с силой кинул пистолет об пол – от удара вылетел магазин и покатились патроны. – Какого хера ты вмешался?!
- А какого хера ты делаешь?! – заорал в ответ Мигель. – На рабочем месте, между прочем!
Лев фыркнул, услышав это уточнение – «на рабочем месте!». Из него начал вырываться неконтролируемый смех – такой же, как бывают неконтролируемыми кашель или рвота – он понимал, как это странно, как неуместно сейчас смеяться, и закрывал рот ладонью, пытаясь удержать его в себе, но смех всё равно прорывался – истерический, неестественный, чужой. Смеясь, он облокотился на стойку и, закрыв лицо ладонями, сполз под неё, злясь на самого себя за то, что не получается успокоиться. Когда из горла вместо смешков начал доноситься скулёж, он распознал его, как плач, и разозлился ещё сильнее, желая вернуть всё обратно – лучше смеяться, лучше смеяться!
Запрокинув голову назад, он несколько раз ударился затылком о стойку – надеялся, что боль отрезвит его, приведет в чувства, но вместо желаемого спокойствия противно свело зубы и появился металлический вкус во рту.
Мигель подкрался к нему, как к опасному зверю – почти на цыпочках – и, опустившись рядом на одно колено, спросил:
- Русский, ты чего?
- Ничего, – процедил Лев, размазывая слёзы по лицу. – Вы просто очень смешно пошутили.
- Я рад, но мне кажется, дело не в этом.
- Я изнасиловал человека.
Лев надеялся, что Мигель проломит ему череп, сломает челюсть, изобьёт до хруста костей. Если бы так случилось, он бы даже не стал сопротивляться. Может, в этом было бы хоть какое-то искупление.
Но Мигель повёл себя, как Катя: когда, кого, расскажи по порядку. И Лев рассказал, понимая, что и потом Мигель поступит, как Катя: скажет, что не хочет больше иметь с ним дел, и выгонит. А этого недостаточно. Он не хотел быть погоняемым, он хотел быть наказанным – он искал в наказании облегчения, но другие считали, что он его недостоин.
Он не говорил Мигелю слов «парень» или «бойфренд», просто – «человек». И Мигель, внимательно выслушав его, сказал:
- Слушай, приятель, ничего страшного ты не сделал.
Он сказал то, что Лев так желал услышать от Кати, но почему-то теперь эти слова не принесли ожидаемого облегчения.
- Почему? – не понял он.
- Если баба ведет тебя в душ и раздевает там, как это называется?
- Помощь, - шмыгнул Лев.
- Да какая помощь? – хмыкнул Мигель. – Она только этого и хотела.
- Зачем тогда сопротивляться и говорить, что не хочешь?
Мигель по-отечески положил руку на его плечо и тепло улыбнулся:
- Малой ты пацан, многого ещё не знаешь. У баб так всегда, «нет» значит «да», не слышал что ли? Они просто ломаются, чтоб нам ещё больше хотелось. Вот у меня жена тоже, я приду с работы, а она говорит: «Я сегодня устала», а я значит тут стоять целый день не устал, да? Я же мужчина, мне же расслабиться надо. Ну, устала не устала, а своё дело пусть выполняет, я так считаю.
- И вы её насиловали? – негромко спросил Лев.
- Чего? – оскорбился Мигель. – Нет конечно, чё ты несешь такое!
- Но она же не хотела.
- Так ты чувствуй разницу между насилием и «не хотела»! А то напридумывал ерунды, а потом стреляется тут у меня! Мы тридцать лет в браке, какое тут может быть насилие?!
У Льва перед глазами появилась выдуманная, несуществующая история. История, которую он никогда не слышал, но вдруг поверил, что она могла бы быть правдой.
В училище, где работает отец, мальчик-кадет, которого он никогда не видел, которому он даже не смог придумать лица, направляет ружьё, выданное на посту, на самого себя. И тогда его, Лёвин отец, садится с ним рядом и по-отечески спрашивает, что же случилось. И, может быть, этот мальчик тоже рассказывает какую-нибудь жуткую историю о насилии, а отец, хмыкая, с видом опытного семьянина посвящает его в их семейные дрязги, в их страшные тайны, которые сам назовёт: «неурядицами».
Он почти физически услышал, как отец это говорит. А этот кадет – он, наверное, думает, что Марк Гавриилович – ничего. Может быть, Марк Гавриилович его немного бесит: слишком строгий, консервативный, негибкий, но ничего
Лев повернул голову к Мигелю, внимательно посмотрел в сочувствующие карие глаза, такие искренние в своём сожалении: ах, бедный мальчик считает себя в чём-то виноватым.
Если самый близкий человек не может найти тебе оправданий, кто тогда вообще их найдёт?
Вскочив на ноги, Лев выпалил:
- Я увольняюсь.
Мигель, оторопев от такого поворота, крикнул ему в след:
- Еще чего! Это я тебя увольняю! За самоубийство!
Лев чувствовал решимость. Он воображал эту решимость, как жидкость, перетекающую из сосуда в сосуд, где на каждой емкости была индивидуальная маркировка: «решимость напиться», «решимость изнасиловать Якова», «решимость выстрелить себе в голову». Поднося ствол к голове и нажимая на курок, он представлял, как все эти ёмкости разбиваются вдребезги – блестящие осколки переливаются в киношном эффекте слоу-мо, падая в черную пустоту.
Решимость попросить о помощи. Вот, что выросло на их месте.
Связываться по электронной почте было бы муторно и долго, поэтому он отправил две идентичные СМС на два номера – Артуру и Карине. В СМС было написано: «Мне нужна помощь».
Карина сразу принялась перезванивать. Лев сбросил, позвонил сам и всё рассказал. Она, как и Катя, долго молчала, прежде чем проговорить:
- Тебе нужно вернуться домой.
- В Питер? – поморщился Лев.
- Нет, сюда. В Новосибирск.
- А как же моя учеба?
- Я не думаю, что тебе пригодится образование, если ты сопьешься или застрелишься, - резонно заметила Карина.
- Ну да, ты права… – спохватившись, Лев спросил: – Ты считаешь, я…
Он не знал, как спросить. «Ты считаешь, я очень виноват?» Что за детский вопрос! Конечно, он очень виноват. Но всё равно хотелось знать,
- Ты считаешь меня чудовищем?
Она ответила после небольшой заминки:
- Я не верю в чудовищ, Лев, я уже взрослая.
- А я верю, - негромко ответил он.
- Ну и зря.
- Я сам их видел.
- Я тоже их видела в детстве, когда смотрела в темноту, а когда включала свет, оказывалось, что это просто куча одежды на стуле.
Лев помолчал.
- Не понимаю метафоры, - признался он.
- Держи в курсе, как купишь билеты, - сказала Карина. – Я встречу тебя в аэропорту.
Она отключила вызов и Лев, отняв телефон от уха, заметил новое сообщение от Артура:
«Что случилось?»
Подумав, он напечатал: «Можешь узнать, восстановят ли меня на второй курс?». После этого Артур тоже принялся названивать и начал разговор не с приветствия, а с: «Какого хрена? Зачем тебе это?». Лев в четвертый раз пересказал события прошедшей ночи (даже странно, как сильно ему хотелось об этом говорить: казалось, чем больше людей узнают, тем больше он получит «наказаний», а вместе с ними и прощений), но Артур спросил: - Лев, ты дурак?
Он растерялся, потому что не был уверен, что случившееся характеризовало его именно так – как дурака.
- Ты хочешь упустить свой шанс из-за этого? – пояснил Артур свой вопрос.
- Господи, просто выясни то, что я попросил, пожалуйста, - процедил Лев.