Микита Франко – История Льва (страница 47)
- Чтобы ты ревновал.
- Чтобы я ревновал?
- Я думал, так ты поймешь, что неравнодушен ко мне.
Лев почувствовал, как начинает злиться пуще прежнего. Рукоять биты врезалась в ладонь, оставляя занозы – с такой силой он её сжал.
Клацнув зубами, он процедил:
- Что за ебаные эксперименты над моей нервной системой, сраный ты психолог?
- Это не эксперименты… - начал оправдываться Власовский.
- А что это, блять? Ты изводил меня этой херней полгода. А теперь говоришь, что всё придумал.
Яков качнулся от него – Лев сам не заметил, как, опустив биту на пол, шагнул вперед.
- Я люблю тебя, - тихо сказал Яков, отступая.
- Что ты? – прищурился Лев.
- Люблю тебя, - повторил он.
Лев ударил его кулаком по лицу, снося очки с тонкой переносицы.
- Не смей мне этого говорить.
- Лев, успокойся, пожалуйста.
- Я спокоен.
- Я бы не сказал.
Власовский упёрся спиной в стену: дальше отступать было некуда. Лев смотрел на него, теряясь в нахлынувших эмоциях. Он злился, и эта злость побуждала ударить Якова ещё раз. Но в то же время ему было его, такого взъерошенного и растерянного, жалко, и жалость требовала опустить руки. А ещё было жаль самого себя – обманутого, изведенного, с целой горой новых комплексов, которых у него никогда не было раньше – и эта жалость, она… Нет, она не хотела, чтобы Лев бил Якова. Она вынуждала расплакаться. И была, кажется, сильнее всех остальных чувств, но Лев помнил, что плакать нельзя. Особенно сейчас: когда пришёл с битой драться. Особенно когда тебе почти шестнадцать лет.
Поэтому он ударил Якова ещё раз. И ещё. И ещё. Разбил ему губы и нос, оставил красный след на щеке. Тот не дрался в ответ, даже не пытался ответить, и в момент, когда Лев поймал себя на ощущении, что бьёт лежачего, он остановился.
Забирая биту с пола, он сообщил Якову совершенно очевидную новость:
- Я никуда с тобой не поеду.
Уходя, он глянул на себя в зеркало и заметил капли крови на белой рубашке. Отчего-то вспомнил, совершенно не к месту, как отец пристрелил зайца – тогда, на зимней охоте. Как Лёва тогда плакал, глядя, как кровь смешивается со снегом.
Вот и теперь: красное на белом. Только Лев больше не плачет.
Лев [30-31]
Дописав последнюю строчку, Лев аккуратно закрыл блокнот, провёл пальцами по шершавой обложке, стилизованной под змеиную кожу, и поднял взгляд на карту. Карта России висела над письменным столом специально для Пелагеи – с переходом в пятый класс у той начались серьёзные проблемы с географией: Великий Новгород она называла Верхним (потому что существует Нижний), а все бывшие союзные республики на контурных картах рисовала, как часть России. Ну, в общем, ребёнок рос на радость коммунистам, но получал сплошные тройки.
Лев сверлил взглядом самую большую точку, выделенную жирным: Москву. Там, если верить Интернету (на днях он снова ходил в тот клуб, держа в уме наивный вопрос: «Где учат на поэтов?»), находился единственный литературный институт в России. Но… у этой затеи было слишком много «но».
В Москве дорого жить.
Литература для тунеядцев.
Поэзия – сопливая хрень, чтобы заставлять девчонок плакать.
Пишут стихотворения, в основном, тоже девчонки, не считая всех тех великих поэтов, которые не были девчонками, но они какие-то особые люди и над ними не хочется смеяться, а над Львом обязательно все посмеются (в его голове так всё и обстояло).
И, в конце концов, самый главный аргумент против: Лев понятия не имел, как зарабатывать, если ты поэт (о таком не знали даже в Интернете), а ему нужно зарабатывать, потому что кроме себя он больше никому не сдался, у него нет заботливых родителей, у него нет даже бабушки, как у Власовского. Ему нужно как-то выживать. Всерьёз.
Тогда Лев решил положиться на волю случая. Вытащив коробку с игрой в дартс, он собрал в ладонь несколько дротиков и загадал: «Если попаду в Москву – поступлю в литературный. Если в другой город – поеду туда и поступлю в медицинский».
Прицеливаясь аккурат в европейскую часть России, Лев взмолился: «Пожалуйста, хоть бы в Москву».
Но то ли проблемы с меткостью, то ли подвёл замах: сделав небольшую дугу в воздухе, дротик накренился вниз и пошёл в сторону, врезался в нижнюю часть необъятной родины и, падая на пол, зацепил за собой приличный кусок бумаги, оторвавшийся от карты.
Лев метнулся к стене, посмотреть, где иголка оставила точку. Врезавшись в букву «р» в слове «Карасук» дротик разорвал название города на две части. Лев провел от него пальцем, пытаясь понять, к какой области относится это поселение со странным названием. Миновав Кочки, Ордынское и Красный Яр, он упёрся взглядом в крупные буквы – «НОВОСИБИРСК».
«Вот чёрт, - Лев растерянно посмотрел на дротики в своей руке. – Может, перекинуть?»
Он перекинул (снова целясь в Москву), попал в Якутию и, вздохнув, смирился: Новосибирск так Новосибирск.
До конца одиннадцатого класса Лев больше не посещал дополнительных занятий по биологии и химии (потому что не хотел лишний раз нервировать и себя, и Якова), готовился самостоятельно, по учебникам. Конечно, они неизбежно пересекались с Власовским на уроках, но ни разу не заговаривали, а увидев друг друга в разных концах школьного коридора, каждый из них разворачивался в обратную сторону. Лев с насмешкой вспоминал, как сказал Якову: «Удивительно, в какую гадость иногда превращается первая любовь», ещё не зная, что эта фраза идеально опишет их историю.
Катя была в курсе, по какому принципу Лев выбрал будущую специальность и город, и проела ему мозги своими нравоучениями, мол, «так же не делается!».
- Если ты хотел попасть в Москву, значит, и надо было ехать в Москву, – сетовала она.
- О, что я слышу? – иронизировал Лев. – Нотации от человека, который выбрал гостиничное дело?
- А что плохого в гостиничном деле? – обиделась Катя.
- Звучит как какая-то хрень для тех, кому больше нечем заняться.
- То есть, хотеть заниматься литературой, а поступать в медицину, по-твоему, умнее?
- Ещё как, - искренне ответил Лев. – Это продуманно.
- Тебе это хоть чуть-чуть нравится? – с надеждой спросила Катя.
Лев много об этом думал и ответил вполне честно:
- Я не фанат всей этой биологии, но мне нравится, когда люди умирают, а я их спасаю.
Катя глянула на него исподлобья:
- Если кто-нибудь ещё задаст тебе такой вопрос, скажи, что любишь помогать людям. Про любовь к чужим смертям – не надо.
- Да я не к тому, что люблю чужие смерти! – оправдывался Лев. – Просто это… Адреналин. Такой приятный азарт.
В июне он сдал школьные экзамены (весьма средненько – все силы ушли на самостоятельное постижение химии), на выпускной не пошёл, забрал аттестат на следующий день у завуча. В июле начинались вступительные в ВУЗах, а значит, пора было валить – до того, как отец опомнится со своей академией. Он, конечно, и так постоянно напоминал («Физику учишь? А с математикой как?»), но в последний месяц решил заняться сыном вплотную: разводил бурную физкультурную деятельность, посчитав, что Лев «недостаточно физически подготовлен». Лев ходил с папой на спортивные площадки и в тренажерный зал, делая вид, что всерьёз настроен придерживаться отцовского плана. Так было проще – чем покладистей он становился, тем меньше ему мешали.
Оставшись дома один, Лев перетряс свою спортивную сумку – небольшую, цилиндрической формы, отец купил её специально для тренировок. Выложив кроссовки и форму, Лев сложил внутрь только самые необходимые вещи, блокнот со стихами и документы. Бита не влезла — придётся нести в руках.
Затем прошел в комнату родителей, открыл выдвижной ящик маминой тумбочки и раскопал под одеждой банку из-под печенья. Отсчитав нужную сумму, он приложил к оставленным деньгам записку, аккуратно убрал банку обратно и задвинул ящик.
Записку написал заранее, вот такую:
«Мама, я взял у тебя деньги на билет. Я подумал, что имею право. Обещаю, это последнее, что я у тебя взял. Когда я заработаю сам, я тебе их верну. Я не написал, где я, потому что не хочу, чтобы вы меня искали. Извини»
На рассвете он проснулся без будильника. Сначала планировал вообще не спать, но стресс и усталость взяли своё, и на пару часов он отключился.
Спортивная сумка лежала под кроватью. Бесшумно одевшись, он вытащил её вместе с подготовленными кедами и битой, обулся, ещё раз перепроверил документы. Входную дверь в коридоре предусмотрительно открыл с вечера, чтобы не звякать посреди ночи ключами.
Но, прежде чем выскользнуть в коридор, Лев посмотрел на сестру.
Пелагея лежала, с головой завернувшись в одеяло, торчали только растрёпанные пшеничные волосы, раскиданные по подушке.
Присев возле кровати, он шёпотом позвал её. Та сразу вынырнула из-под одеяла, будто и не спала.