Микаель Ниеми – Популярная музыка из Виттулы (страница 23)

Смеркалось. Смолкли стуки машинки, крыльцо опустело. Я постучался, зажав в кулаке дневной урожай крысиных хвостов, и, войдя, обнаружил, что у Ганса полным ходом идут сборы. Посреди комнаты стоял рюкзак, на стульях и столе лежали вещи. Ганс торопливо сунул мне деньги и сказал, что на неделю уезжает в Финляндию – поработать в архиве. Ему надо было описать внутренний обиход сельского дома до того, как его сожгли, а также изучить списки населения. Как писатель Ганс выверял свои труды до мелочей. Он сказал, что каждый правдивый автор обязан быть скрупулезным, но, по его мнению, многие слишком ленивы, особенно молодые прозаики. И попросил меня присмотреть за домом.

Я пообещал, и он сказал мне, где будет спрятан ключ. Между тем я вдруг почувствовал себя неважно. Голова раскалывалась, под мышками немело. Наверное, будет гроза. Выйдя на крыльцо, я увидел, что с финской стороны надвигается вихрящаяся грозовая туча. Она была похожа на столб дыма из угольной ямы, только толще и мощнее. Послышался глухой гул, словно на нас надвигалась армада советских танков. Ганс тоже вышел и встал рядом. Неожиданно положил мне руку на плечо, точно отец. Воздух стал тяжелым, было невыносимо душно. На лбу выступил пот. Из черной гущи облаков золотыми рыбками выскакивали молнии.

– Гляди! – указал Ганс.

Вдалеке от нас к небу поднимался столб дыма. Что это – дерево или роща? Или дом? Неужто дом горит? На мгновение грозовая туча превратилась в дым пожара – вся Финляндия была объята пламенем, плавилась в геенне огненной. Ганс стоял не дыша. Его широко распахнутые стальные глаза всматривались вдаль. Как две монеты. Потом кончиками пальцев он провел по усам. Одна волосинка выпала. Ганс взял ее большим и указательным пальцами, его взгляд вернулся в настоящее. Волос был жесткий и скрюченный, как сожженная спичка. Ганс молча повертел его. Потом отпустил, и тот канул среди воспоминаний.

С первой дождевой каплей меня начал бить озноб. Вернувшись домой на велике, я рухнул на кухонный диван. Свернулся калачиком, чтоб не биться ногами о подлокотник. Началась гроза, и мама закрыла все окна и двери, выключила все приборы. Мрачная грозовая туча нависла над нашим домом. Дождь бешено стучал по крыше, поливал пыльные наружные занавески на окнах. Новые раскаты грома. Я укутался в ворох одеял, стуча зубами и потея попеременно. Мать принесла воды и “самарин” в пакетиках – “самарин” обладает удивительными целебными свойствами и намного полезнее, чем сказано в описании на упаковке. Несмотря на это, мой жар усиливался так же быстро, как гроза. Стихия давила на наше селение своей мокрой пятой с такой силой, что мое темечко раскалывалось от боли. Странные видения вырастали перед глазами: ведьмы со светящимися контурами плавно рассекали воздух, дрались на ножах, нарезая друг друга пластами, плоскими, как бумажные куклы, в медленном танце крошили друг друга, отрезанные куски прилеплялись так, что фигуры постоянно меняли форму, мешая между собою плоть. Это была омерзительная, тошнотворная сцена, но остановить ее было невозможно. Словно кто-то чужой управлял моими мыслями, словно во мне поселился паразит.

Мама пыталась казаться спокойной, но вся светилась тревогой. Напускала на себя беззаботный вид, однако нижняя губа так сильно оттопыривалась, что было видно блестящую слизистую оболочку. Мать была уже в том возрасте, когда кожа на лице теряет упругость и обвисает мешком, точно великоватая рубашка. Когда она смеялась, кожа собиралась гармошкой и мама становилась похожей на пенек, а других выражений ее лицо не принимало. Зато у нее были роскошные каштановые волосы – густые, почти до пояса. Когда мама делала пышный начес – лишь одна прядь спадала на лицо, – она была под стать кинозвезде.

Меня бил озноб. Мать пошла в гостиную и затопила камин, хотя на дворе стояло лето. Я слышал, как она ломает бересту и гремит кочергой. Вдруг стало как-то необычно тихо.

Слепящий свет озарил кухонное окно. Словно солнце прорвалось сквозь хмарь. Но на дворе по-прежнему шел дождь. Я с трудом приподнялся. Удивленно присмотрелся и увидел, что свет идет из гостиной.

– Что случилось? – крикнул я, но ответа не последовало.

Шатаясь на слабых ногах, я поплелся на свет. Мама застыла перед камином в позе фехтовальщицы с кочергой в руке. Свет шел из камина. Желто-белый, слепящий.

– Ма, назад! – крикнул я.

Мама попятилась, не выпуская кочергу из рук. Свет проследовал за ней. Из камина выплыл сверкающий шар. Он искрился, как раскаленное добела железо, немного покачиваясь, плыл по воздуху. Шар приблизился вплотную к кочерге и остановился, вибрируя. Вдруг мама начала светиться. Кожа издавала голубое свечение. Волосы поднялись и торчали во все стороны.

– Брось! Брось кочергу!

Но мать стояла как завороженная. Пятилась шаг за шагом, постепенно отводя кочергу в сторону. Шар неотступно следовал за кочергой. Мать повела кочергой быстрее – шар притянуло к кочерге как магнитом.

– Черт, да бросай же скорей!

Но мать вдруг начала кружиться с кочергой. Вертеться, словно метатель молота, пытаясь стряхнуть с себя чужака. Шар не отставал. Мать закружилась еще быстрее. Так что в воздухе засвистело. По кочерге пробегали искры. А шар словно прилип к концу. Тяжело дыша и широко раскрывая рот, мать продолжала наращивать обороты. Вскоре вокруг нее образовалось сияющее кольцо, глория, нимб электричества. Она уже не могла остановиться. Кружилась и кружилась как волчок, пока все не зажужжало, не запело, пока по всей комнате не расползлись голубоватые огни. Прибавила еще. И еще. Нет, это было за пределами человеческих возможностей.

И тут она выстрелила. Кочерга вылетела как из пращи, шар – за ней. Ударилась о стену – бабааах! От грохота уши свернулись в трубочку, в нас полетели щепки. И тишина.

Меня отбросило и повалило на пол. Я с трудом оторвал гудящую голову от пола, отряхнул мусор с волос. Мать сидела на заднице, раскинув ноги, рот округлился в маленькую букву “о”. Тут только мы поняли, как нам повезло. Встали и нетвердыми шагами подошли к стене.

В ней зияла дыра. Огромная сквозная дыра, точно кто-то пробил стену кулаком. От кочерги не осталось и следа. Ее не было ни внутри, ни во дворе, и мы долгое время считали, что она каким-то образом дематериализовалась.

Но осенью кочерга неожиданно нашлась. Она затесалась в чащобу соседской смородины, ржавая и закрученная штопором.

Я измерил точное расстояние. Девяносто восемь метров пятьдесят сантиметров. Мировой рекорд в метании молота для женщин.

Непогода стихла, а я все лежал прикованный к постели. Жар не спадал двое суток и постепенно сменился сильными головными болями. Суставы немели, глаза не выносили дневного света, горло затекло и покраснело. Все тело налилось свинцовой тяжестью, было подорвано, как корабль, медленно уходящий в морскую пучину. Я был не в силах пошевелить рукой, мне было больно глотать. Как принято в Турнедалене, мы обращались к докторам только в крайнем случае: это был самый верный способ отправиться прямиком на тот свет. Вместо этого отец сходил к ученому соседу – у того была знахарская книга на финском языке, по которой он ставил диагноз: менингит, корь, сенная лихорадка, рак головного мозга, свинка или диабет. Потом начался кашель и насморк и стало ясно, что я заболел летним гриппом. Самым настоящим гриппом с болью в носоглотке, но в целом неопасным. Ниила пришел было навестить меня, но развернулся с порога, едва почуяв запах хвори.

Наступила жара. Грозовой фронт наделал дыр в воздушных массах, разметал их и расчистил дорогу для континентальной жары из Сибири. Небо нависло над нами, как цирковой шатер с голубым-голубым куполом и неподвижным зноем. На болотах мириадами плодилась мошка, канатный паром без устали возил пассажиров на пляж в Эсисаари, а казино “Альтенбург” развернуло свой золотисто-красный салон прямо посреди поля, расставив тиры, одноруких бандитов и другие всевозможные аттракционы, где спускала карманные денежки местная детвора. Директор казино, обнажив волосатый, как у матерого медведя, торс и напялив на седую гриву ковбойскую шляпу, расхаживал по заведению, зазывая гостей:

– Десять выстрелов за пятак! Десять пятаков за выстрел!

Сам я хворал дома, пот тек с меня в три ручья, и я просил, чтобы возле моей кровати ставили кувшин с водой. Пил ведрами, но в туалете удавалось выдавить из себя лишь пару бурых капель. Лицо заплыло и распухло от зеленых соплей; высмаркивая их, я до крови растер нос. Взялся было за гитару, но не смог из-за сильного пота и головокружения. Вместо этого я задремал, слушая глухое бормотание шмеля, который искал путь наружу, запутавшись в сетке от комаров, а те, наоборот, лезли внутрь, тыча в дырочки острыми жалами.

Постепенно простуда отступила. И вот однажды рано утром, когда уже начинало припекать солнце, я проснулся и потянулся за кувшином. Жадно отпив воды, смахнул капельки с уголков рта.

Тут ко мне вернулась память. Мысль, засевшая в глубине сознания, которую вытеснили жар и кашель.

Я оделся как на пожар. В спальне храпел отец. Я неслышно выбрался наружу на яркий свет. Попытался вспомнить, сколько времени пролежал в горячке, сколько прошло дней. С самыми дурными предчувствиями сел на велосипед и отправился к дому Ганса.