Микаель Ниеми – Популярная музыка из Виттулы (страница 22)

Поутру я нашел шесть мертвых крыс. Седьмая крысоловка осталась нетронутой, восьмая сработала, но была пуста. Выбросив пушистые трупики, я перезарядил крысоловки. К вечеру в них попалось еще четыре крысы. Ганс одобрительно осмотрел отрезанные хвосты, тут же расплатился со мной и сказал, чтобы я продолжал в том же духе.

Всю следующую неделю я заряжал и перезаряжал крысоловки по два раза в сутки, утром и вечером, в среднем убивая по десятку крыс в день. Я все время переносил крысоловки с места на место, ставя их то в чулане, то в погребе, то на чердаке и даже снаружи – под крыльцом или за поленницей. Убитые крысы, с перебитыми позвоночниками и сплющенными ребрами, напоминали обмякшие бархатные мешочки. Иногда от удара острой стальной челюстью в шкуре оставалась дырка, из которой фиолетовыми водорослями по крысоловке расползались кишки. В этом случае надо было запастись терпением и помыть крысоловку. Делать свою работу, даже если она была мерзкой.

По ночам в доме, понятное дело, стало тише. Но не совсем. Сколько бы крыс я ни убил, оставались другие, плодились новые выводки, новые гости появлялись на месте убитых.

К тому же возникла проблема, как быть с трупами. Лисы не могли съесть все, и в воздухе стало вонять гниющей крысятиной. Вскоре всю лесную опушку заполонили вороны. Обычно они являлись на рассвете, слетались тучей и оглушительно каркали, выясняя свою сложную воронью иерархию и тревожа сон, – короче, были еще хуже крыс. Ганс вытащил из сарая лопату, дал ее мне, приказал выкопать мусорную яму подальше от дома и сносить крыс туда.

Лето тем временем вступило в свои права. В воздухе пернатым пропеллером висел жаворонок, в осиннике свистели и дразнились скворцы, трясогузка тягала ленивых дождевых червей из картофельной грядки, ласточки сидели на проводах и чистили свои металлические перья. А в подземелье по-прежнему с космической быстротой плодились и размножались крысы.

Я все больше вникал в крысиные повадки. Многие ошибочно думают, что крысы – это такие мелкие бесноватые твари, испуганно и бестолково снующие туда-сюда. Я же, подыскивая места для крысоловок, обнаружил множество крысиных троп. Обычно они очень неприметны – лишь слегка обозначенные туннели в пучках прошлогодней травы у самой земли. У крыс есть собственные тропы, как у людей и муравьев, и скоро я заметил, что если на такой тропе поставить крысоловку, то в нее почти наверняка попадется крыса. Значит, чтобы лучше защитить дом от крыс, надо минировать их транспортные пути.

Впрочем, тактика работала лишь наполовину. Крысоловки имеют один существенный недостаток: захлопнувшись раз, они становятся безопасными, пока не зарядишь снова. А за это время целые полчища крыс проходят невредимыми. Немного поразмыслив, я предложил Гансу одну идею. Тот пришел от нее в восторг.

Мы пошли к соседу и одолжили у него несколько пузатых оцинкованных ведер. Я закопал их в стратегически важных местах прямо на крысиных дорожках так, чтобы верхушки ведер были вровень с землей. Потом наполнил ведра водой до половины. Сами ведра я замаскировал тонким слоем сухой травы и листьев, пытаясь скрыть малейшие следы.

Наутро я пришел осмотреть ведра. В первом оказалось шесть крыс. Они барахтались в воде, не в силах ни достать до дна, ни выкарабкаться наружу, постепенно выбились из сил и утонули. Во втором ведре я нашел пять трупов. В третьем – еще семь. Последнее ведро оказалось дырявым, вода вытекла, а на дне скакали два испуганных зверька. Я раздавил их каблуком. Двадцать штук – вот так улов! В крысоловки попались еще четыре крысы, так что когда я обрезал хвосты и предъявил их восхищенному Гансу, то получил аж двенадцать крон. Его узкий резиновый рот растянулся при этом в улыбку – она вышла странной, похожей на волчий оскал. Тушки я отнес в лес и бросил в яму, дырявое ведро мы заменили и, раздобыв еще несколько ведер и банок, закопали их в нужных местах. За следующие несколько недель мы собрали прекрасный урожай. Полчища крыс падали в воду, царапали когтями стенки ведра, слабели и тонули. Утопшие крысы были куда менее противны, чем из крысоловок. Правда, вначале голова шла кругом от их количества: пара кило в день. Но ничего, я привык. Еще мне помогала мысль о том, что денежки падают в жестяную копилку, стоявшую у меня дома, – денежки, которые все больше начинали приобретать очертания гитары.

Теперь уже и сам Ганс заметил успехи нашей крысиной войны. Тишину в доме лишь изредка нарушала возня, когда какому-нибудь маленькому смельчаку удавалось пройти минное поле. Но и в этом случае бедняга обычно уже на следующий день попадал в крысоловку. Ганс хорошо высыпался, машинка выдавала бодрые пулеметные очереди, а дом пропитался запахом средства от комаров, поскольку не давал житья гнус. Иногда Ганс вытаскивал свеженапечатанную страницу и вагнеровским голосом громко зачитывал ее вслух, смакуя ритм и звучание текста. Строгая, крепко сбитая проза о походах и переходах, четкие картины зимних боев в Финляндии, мороз и острые еловые иглы в одеяле, ядреный солдатский юмор, эротические грезы в вонючих казармах и редкие романтические вставки, где финские красавицы кормят раненых бойцов, а по ночам жмутся к щеке немецкого солдата в темноте неосвещенной столовой.

Тем временем я продолжал совершенствовать методы войны. Например, понял, что ведра не обязательно маскировать травой. Крысы попадались в них и так. Они словно не имели права тормозить и неслись по дорожке, пока не падали в жерло ведра, хотя то было на виду. Однако старые маршруты приходили в запустение, поскольку крысы, ходившие по ним, погибали. Вместо старых дорог крысы прокладывали новые, и мне все время приходилось выискивать их и переставлять ведра.

Выгребная яма в лесу заполнилась с невиданной быстротой. Я закидал ее и выкопал новую. Вскоре была полна и новая. На могилы повадились лисы, они разрывали землю и растаскивали подгнившие куски во все стороны. Вскоре крысиные животы наполнились личинками мух, кишевшими под тонкой шкуркой. А тут еще жара подсобила, и когда со стороны леса поднимался ветер, то, несмотря на расстояние, я чувствовал тошнотворный, сладкий трупный запах.

Ганс придумал, как быть. Он вытащил канистру и доверху заправил ее бензином. Я регулярно носил ее в лес и поливал могилу. Потом бросал спичку. С тяжким вздохом огонь охватывал тела, и те сгорали в почти невидимом пламени. Шкурки съеживались и стреляли, усы скручивались и плавились, муравьи вылетали из глазниц, личинки извивались и с шипением жарились в огне, куколки лопались, и недоразвитые слепые навозные мухи судорожно дрыгали мягкими членами. От костра валил густой черный дым, запах паленой шерсти и спекшейся крови насквозь пропитывал одежду, если стоять слишком близко. Дым расползался по верхушкам деревьев, как зловещий дух, как бог войны, как всепожирающая смерть, которая постепенно удалялась и растворялась в воздухе, оставляя жирный привкус сажи на языке. Когда костер догорал, я засыпаґл яму землей и мхом, заваливал ее такими тяжелыми камнями, чтоб даже лисы не стали возиться с ними.

Я старался думать о деньгах. Так было легче. Считал хвосты, собирал их и получал за них монету у богатого немца, который любил посидеть вечерком на крылечке, попивая кофеек. Для меня это была сезонная работа, не более того. Как если бы я, к примеру, чистил сортиры в паяльском кемпинге.

После вечернего рейда я обычно садился дома и заводил старенький катушечный магнитофон с записями лучшей музыкальной десятки. Сладкая дрожь пробегала по телу от чарующего, удивительного звучания электрогитары – то резкое мяуканье, то волчий вой, то зуд борной машинки, то стрекотание мопеда по грунтовке. Я с успехом подражал ей на обычной акустической. А тем временем там, на даче, шлепнулась в ведро первая крыса. Вот она поплыла. Поплыла. Поплыла.

Как-то утром в середине июня я обнаружил крысиную дорожку невиданной дотоле ширины. Начинаясь от самого леса, она тянулась вдоль мелкой канавы, надежно скрытая от глаз листвой. Там и сям в нее вливались новые тропы от дома и туалета, и под конец дорожка превратилась в солидную грунтовую дорогу. Хорошо протоптанную улицу, главную крысиную магистраль. Я двигался по ней, сгорая от любопытства. Мимо старенького сарая, где хранилась половина прошлогоднего запаса сена. Здесь я застыл от изумления. От сарая шла свежая дорожка. Почти такой же ширины. Я был уверен, что раньше ее здесь не было. Новая дорожка обогнула камень, спустилась в ямку и вынырнула на другом краю. Там за несколько метров до картофельного поля дорожки слились в одну, образуя просторный многополосный автобан.

Тут до меня дошло: все дело в картошке. На поле зеленела высокая картофельная ботва. Когда вдову положили в дурдом, за полем стали ухаживать ее родственники, и вот теперь под землей созрели сладкие желтые клубни. Крысы бегали по картошку ночи напролет. Жевали, грызли, набивая брюхо до отвала, и уползали, довольные, в свои укрытия.

Нельзя терять ни минуты. За полчаса я разыскал ржавый бензиновый бак, после обеда потратил кучу времени, чтобы распилить его надвое. Теперь оставалось только закопать его. Прямо на автобане. Землю я высыпал в тележку и вывозил в лес. Мне стоило немалых усилий вырыть такую яму, чтобы бак поместился в ней вровень с землей. Затем я принялся таскать воду – ведро за ведром, пока не заполнил бак наполовину.