Микаель Ниеми – Дамба (страница 29)
Набрала полные легкие и до последней капли выдохнула Лабану в рот. Куда тяжелей, чем она думала. Еще и еще… Услышала шипение и сообразила: впустую. Она вдувает воздух в рот, а он выходит через нос. Что там еще было, на этих курсах?.. Да как же она могла забыть! Надо зажать нос! Накрепко сжала ноздри большим и указательным пальцами. Дело пошло лучше: грудная клетка вновь приподнялась. Потом опала, и Лена снова выдохнула свой собственный воздух в легкие юноши. У нее возникло странное чувство, будто она проникает… даже не проникает, а вламывается в самые заветные уголки души чужого и даже неприятного ей человека.
Двенадцать глубоких вдохов, двенадцать выдохов. По счету – двенадцать раз. Откуда взялась эта цифра, она не знала. Может, и называли на тех курсах гражданской обороны, но это было так давно…
Лена выпрямилась и взяла паузу – закружилась голова. Еще одно словечко с курсов – гипервентиляция. Судорога, похоже, немного отпустила. Вялая рука упала на траву. Хорошо это или плохо? Дождь усилился, по восковому лбу Лабана стекали прозрачные струйки. Опять попробовала найти пульс – и опять ничего не получилось. Грудная клетка ледяная и скользкая, как рыбье брюхо. Господи, как ему, наверное, холодно… Белый как мел. Большая кровопотеря, а может, и вода в легких.
Дыхание рот в рот. Что еще она может сделать?
Десять глубоких вдохов, десять выдохов.
Жутко тошнит, но по-другому никак. Сменить некому. Никого больше нет, его жизнь в ее руках.
Еще восемь. Пульс так и не нащупывается. Массаж сердца? Как там показывали?.. Она несколько раз, сложив ладони, надавила на грудную клетку, но никакой уверенности, что так и надо, что она делает все правильно, не было.
Еще восемь раз. Еще и еще. Постепенно тело расслабилось, судороги прекратились. Лена боролась с пугающим и неприятным чувством, что она измывается над покойником. Что он уже далеко по ту сторону, а веки закрыты вовсе не от слабости. Они прячут взгляд в иной мир, куда ей, как и никому из живущих, входа пока нет.
Силы кончились. Она приложила ухо к груди.
Лабан? А ты и в самом деле хочешь жить?
Хочет, хочет… еще как хочет. У нее до сих пор стоял в глазах его стремительный рывок в гору от надвигающейся водяной лавины. Если бы ты бегал похуже, тебя бы смыло вместе с акварельными тетушками. Впрочем, все равно смыло. Но жить ты хочешь.
А право? Есть ли у тебя право жить? Достоин ли ты неизвестно кем данного права жить на земле?
Она с отвращением отбросила эту мысль. Как может один человек определить право другого на жизнь? Вспомнила картину… не из музея, это точно, в музеях она ее не видела. Наверняка из какого-то альбома с репродукциями. Женская фигура с весами в руке. На одной чаше – Зло, представленное жабами и змеями. На другой, разумеется, – цветы и фрукты, олицетворяющие Добро. В самом низу картины, слева, пылает адское пламя преисподней, а справа в облака уходит лестница, ведущая к вратам Рая. И туда и сюда выстроились длинные очереди крошечных человечков.
И что? Художник полагает, можно измерить достоинства человека так просто? Положить на весы и оценить, что перевесит, добро или зло? Или еще проще – нечто вроде лакмусовой бумажки. Сунул в душу и посмотрел, покраснеет или посинеет.
А Лабан? Самовлюбленный Нарцисс, вечно жаждущий внимания и одобрения. Из тех, кто причиняет женщинам неисчислимые страдания. Будет домогаться, завлекать, а когда цель достигнута, повернется спиной. Сделает первого ребенка в двадцать три и исчезнет задолго до рождения. Второй ребенок – в тридцать один, от другой женщины, очень красивой и совершенно слепой, не имеющей ни малейшего представления, с кем имеет дело. Еще и третий ребенок, уже в сорок четыре, с дурочкой номер три. На этот раз будет уверен, что все серьезно, вроде бы остепенился. Но где там… На пороге старости, в пятьдесят или пятьдесят пять, появится начинающая художница, студентка, хрупкое, похожее на ангела трогательное существо. Ее будет сводить с ума седеющий конский хвост и отточенный горький сарказм по отношению к молодым художникам, обошедшим его во всех смыслах – и свежестью замыслов, и в глазах критики, и, что самое главное, в плане финансов. И этот ангелочек родит ему четвертую дочь, обреченную расти без отцовской опеки, в нищете и с раз и навсегда разочарованной матерью с поджатыми губами.
Так бы оно и было. Дорога ясная и прямая.
Но вот пожалуйста: всемирный потоп. Нежданно-негаданно. Землетрясение, оползень, цунами. Калейдоскоп встряхнули, и картинка изменилась. Появился новый, никем не предусмотренный узор.
Нога. Она отрезала ему ногу.
Безногий Лабан. Лабан с безобразной культей вместо ноги. Вряд ли он будет таким же самоуверенным. Боли, опять боли, операция. Скорее всего, не одна. А потом недели, если не месяцы восстановления, прежде чем он получит протез. Несколько месяцев, чтобы поразмышлять о жизни.
Она нагнулась и положила ладони на его щеки. Мягкая, пушистая бородка. Можно постричь, волосок за волоском, и собрать в превосходную кисть.
И продолжила дыхание рот в рот, поглядывая на зеленовато-фиолетовые закрытые веки. Необычная цветовая гамма… надо бы запомнить, ничего похожего в жизни не видела. Но как они близки сейчас… ближе и быть не может. Крайняя степень близости. Не смогла подавить желание и на какое-то мгновение легла на него, живот к животу, грудь к груди. И тут же оправдалась мысленно: ему нужно тепло.
Приподнялась, осторожно приложила ухо к его груди. Ничего… нет, как это ничего?
Рот в рот… Шесть раз. Передышка. Еще шесть.
И… показалось? Нет, не показалось – стало теплее. В этом тонком, то и дело исчезающем просвете, там, где соприкасаются их тела, ее и Лабана, стало теплее. Живот к животу, грудь к груди. Лабан и Лена. На этом райском лугу, в Норрланде, во всем мире остались только они одни.
Лабан и Лена.
Глава 35
Свет так и не дали. Кассовый аппарат, само собой, не работает. Немногочисленным покупателям, которым пришло в голову забрести в их магазинчик, Марина выписывает чеки от руки. Удивительно, что их сюда погнало в такую погоду? Бродят между полками в полумраке, что-то высматривают, что-то покупают.
– Говорили, что под Буденом вроде бы прошла сильная гроза. Молния ударила. Вырубило крупную подстанцию или что-то в этом роде. А потом как в Нью-Йорке – цепная реакция. Перегрузка.
София Пеллебру вслушивалась в медлительный, певучий, типичный люлео-диалект. Никто особого беспокойства не проявляет.
– Зимой-то еще хуже было. Минус двадцать, а дома с электроотоплением… вот беда так беда. Вы тогда, видать, миллионерами стали на разных свечах, – улыбнулся покупатель и вышел на улицу.
София нервно ходила из угла в угол маленького бутика. Снимала с полки какие-то безделушки, вытирала пыль, переставляла на другое место, повыгоднее. Карлос наверняка бы одобрил. Вышла на порог и посмотрела на полупустую пешеходную улицу.
Все тот же занудный, бесконечный дождь… Никто никуда не торопится, тащат свои пакеты и сумки с озабоченными, но вполне спокойными физиономиями.
Внезапно завыла сирена.
– Что это? – Марина удивленно подняла брови.
– Понятия не имею.
– Пожарные… Наверняка пожарные. Кому еще тут выть.
Внезапно все стихло, но почти сразу же вой возобновился.
– Включи радио, – попросила София, не отходя от двери.
– Это еще зачем?
– Может, скажут что-то.
– Какое радио? Света же нет.
– Да, в самом деле. Глупо с моей стороны.
София вглядывалась в прохожих. Никого, кажется, сирена не беспокоит. Воет и воет, мало ли что.
– А в мобильнике? У тебя нет радио в мобильнике?
– К сожалению.
– Наверное, ты права. Пожарная тревога.
– Наверное. Хотя странно, что может загореться в такой сырости? Или учебная тревога?
– Да… скорее всего.
Они помолчали. София никак не могла унять внутреннюю дрожь. Что-то надо предпринять… но что? И зачем? Непонятно… Нет. Лучше всего ничего не предпринимать. В девяти случаях из десяти – самое верное решение. Если учебная тревога, то вой скоро прекратится.
Так оно и вышло: через несколько минут сирена смолкла. Женщины переглянулись. Марина пожала плечами и потыкала пальцем выключатель кассового аппарата.
– Можно подумать, мы не хотим ничего продавать и нарочно не включаем кассу. Как у тебя с математикой?
– Возьми калькулятор.
– Да… калькулятор. Но как считать НДС?[22] Иначе потом не разобраться.
– Думаешь, Карлоса это заботит? Вряд ли.
– Что с тобой? Конечно, заботит! Почему ты так говоришь?
– А, не обращай внимания. Шестое чувство.
– Нет-нет, скажи, что ты имела в виду? Неужели ты считаешь, что Карлос…
– Я же говорю – ерунда.
И неожиданно вновь завыли сирены. Софии показалось, что на этот раз еще громче, будто приблизились.
Невольно поежилась – стало не по себе. Наверное, те, кто создавал и режиссировал звук сирен, на то и рассчитывали, чтобы люди ощутили тревогу. Ей представилась армада бомбардировщиков. Она видела в каком-то фильме: в строгом строю приближаются десятки напичканных смертельным грузом тяжелых самолетов, а люди на земле задирают головы – уж не парад ли? Сверху эти несчастные наверняка выглядят как маленькие белые кегли в кегельбане. Прицелься и кидай.