Микаель Ниеми – Дамба (страница 17)

Он крякнул от досады. Но какая, к черту, кожа? Речь о жизни и смерти.

В салоне становилось все холодней. Дисплей айпода запотел – значит, уже пар идет от дыхания. Вода до того холодная, что ломит мошонку. Надо любым способом выбираться отсюда, иначе конец. И какая глубина? Хватит ли дыхания? Или ему суждено захлебнуться грязной холодной водой и дрейфовать лицом вниз по течению? Отвратительная, недостойная смерть… И в конце концов труп вынесет на берег, как мешок с мусором.

Или остаться? Умереть в своем “саабе”?

Ему сорок четыре, ни жены, ни детей, ни дома. Пропойца-отец, звонит разве что когда нужны деньги на выпивку. Что у него еще есть? Олени… после “сааба” в его жизни главнее всего олени. Хотя он оставил оленеводство еще в юности. Старший брат захапал все угодья – что ему оставалось делать? Показал средний палец и брату, и всяким мелким начальникам в саамском селении и ушел. Вот так и началась его взрослая жизнь. Обида поначалу казалась невыносимой, но со временем все сгладилось. Он примирился с судьбой.

Почему он вспомнил про оленей именно сейчас, в эту страшную минуту? Покачивающиеся рога, поднятые к западному ветру мягкие замшевые носы, любовные игры, безобидные драки самцов…

Адольф Павваль воткнул в уши затычки айпода и нашел “Буоремус” Симона Иссата Марайнена[15]. Потрясающий йойк, особенно для человека, застигнутого всемирным потопом. Под звуки нежно вибрирующего голоса он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы запастись кислородом, использовать весь оставшийся в салоне воздух. Зажмурился и нажал рукоятку двери – надо за считаные секунды ужом пролезть через оплетающие машину ветки и вылететь на поверхность… если она есть.

Глава 23

Хинкен похож на бегемота. Огромная безвольная туша. Рубаха задралась, мелко дрожит дряблый жир на животе.

– Помоги же, Хинкен! У меня сил не хватает!

Никакой реакции. Но вроде бы в сознании: моргает, глаза плавают из стороны в сторону. Губы, правда, застыли в какой-то кривой усмешке. Чему он усмехается?

Гуннар Ларссон завел руки под мышки Хинкена и напрягся. До “вольво” приятеля всего-то несколько шагов по траве, но самому не справиться – слишком уж тяжелый.

– Погоди, сбегаю найду кого-нибудь. Как ты? Переживешь?

Хинкен кивнул. На губах пузырится пена. И как назло, дорога совершенно пуста. Ни одной машины.

– Надо звонить в “скорую”… я возьму твой телефон.

Гуннар подобрал упавший мобильник Хинкена. Старый кнопочный телефон, идиотски маленький. Миниатюризация… Для кого такие делают? Цифры как муравьи. Нужны хотя бы очки, а еще лучше лупа или микроскоп. Наугад набрал 112, но мобильник молчал.

– Помоги, Хинкен. Я не умею…

Протянул телефон приятелю и вздрогнул. Отходит он, что ли… Глаза подернулись белесой пленкой. Господи… уже не моргает. Еще дышит, но поверхностно и судорожно. Лицо медленно наливается синевой. О дьявол, надо торопиться. Сердце, наверное. Надо срочно в больницу. Положил руку на шею, попытался нащупать пульс в складках жира. И нащупал – быстрые, неравномерные, еле ощутимые толчки.

Куда надо уходить? Зачем? О чем бормотал Хинкен?

Гуннар Ларссон посмотрел на Люлеэльвен – ничего необычного. Река подернута пеленой осеннего дождя.

Сменил тактику. Волочь тело ему не по силам – полтора центнера, не меньше. Подсунул руки под спину, напрягся и перевернул толстяка на живот. Передохнул, еще одно усилие – и тот снова оказался на спине. Как мешок с мукой – поднять или тащить невозможно, а катить не так уж трудно. Вернее, трудно, но не так, как волочь, ухватив под мышки. Еще одно усилие – и Жбан опять на спине. Голова каждый раз с глухим стуком падает на землю, но от этого никто не умирал – размокшая от дождя, мягкая земля густо заросла травой. Другого способа нет. Вот и машина.

Гуннар выпрямился, машинально потянулся и дернул ручку двери. Заперто.

– Где у тебя ключи?

Спросил просто так, не ожидая ответа. Пошарил по карманам и достал из брюк ключи – этакая модерновая штуковина с кнопками и малопонятными символами. Начал нажимать все кнопки подряд. Наконец замок мягко чмокнул, приветливо подмигнули фары. В салоне включилось освещение.

Открыл заднюю дверь.

Оставалось самое трудное – втащить на сиденье.

Гуннар вновь просунул руки под мышки и, застонав, приподнял безжизненное тело. В молодости он бы справился с этой задачей мигом. Пусть не мигом, но точно бы справился. Он был довольно силен тогда. Ну, может, и не Шварценеггер, не гора накачанных мышц, но силен. Как-то отнес на спине оружейный сейф в спальню на втором этаже. Тяжеленный сейф, без всякой помощи, по лестнице, – и ничего. Но когда это было… Подташнивает, слегка закружилась голова – верный признак: упало давление. Все не как у людей, у всех в его возрасте высокое, а у него низкое. Слишком мало кислорода доходит до мускулов.

– Помоги же, – натужно прохрипел он. – Хоть ногами оттолкнись…

Какое там… Бессильно повисшая голова болтается, как у куклы. Точно не меньше ста пятидесяти кило. Лося и то погрузить легче, разделал и по кускам втащил.

– Хинкен, черт бы тебя побрал…

Гуннар, как в кино, похлопал сослуживца по блестящим от талька щекам – странное ощущение, будто похлопал пластмассовый манекен. Никакой реакции. Несомненно одно: огонек жизни быстро угасает. Приложил обратную сторону ладони к губам – дыхание почти не чувствуется. В кино прикладывают зеркало, да где его взять… Что делать? Буксировочный трос? Обвязать умирающего тросом, закрепить на крюке и медленно отволочь в больницу? Подложить коврик из багажника, чтобы кожу не ободрать…

Идиотская мысль… нет, конечно. Так не делают. Надо бежать за помощью. Оставить его здесь, на обочине, и бежать за помощью.

А Лидия, должно быть, уже проснулась. Она не сразу начинает кричать, несколько минут в полусне, не понимает, где находится. И он должен тут же предстать перед ней. Тогда она просто бросает на него ненавидящие взгляды и некоторое время молчит. Но не дай бог задержаться – она набирает скорость, как паровоз, и начинает орать. День, считай, пропал. Обзывает его последними словами – даже удивительно, где она их набралась, этих помойных выражений. Всегда была смирной и приветливой. Все обманчиво. Как если копнуть лопатой густой, красивый, только что подстриженный газон – а под травой одни черви. “Да-да, – взял он за привычку отвечать. – Да-да”.

– Псих засратый! Педофильская гнида!

– Да-да.

Если молчать – еще хуже. Лучше всего да-да. Супружеская беседа, можно сказать. Раньше он не выносил этого ора… давно, когда только у нее начались эти припадки. Купил беруши, ярко-желтые, пружинистые. Но она обнаружила хитрость, разъярилась, набросилась на него, чуть глаз не выткнула. И он вынул беруши и больше ими не пользовался. Постепенно привык.

А если рано проснулась? Тогда наверняка уже лежит и орет. В таком случае ее на весь день хватит. Срывает подгузники, еду швыряет на пол. И боже упаси включить спорт по телику, тут ее вообще с катушек сносит.

– М-м-м-м…

Гуннар вздрогнул от неожиданности. Друг, похоже, пришел в себя и пытается что-то сказать. Глаза по-прежнему плавают, но рот уже не сведен судорогой. Губы шевелятся.

– Хинкен… ты меня слышишь? Нам надо в машину.

– Он… Она…

– Я буду тянуть, а ты попробуй толкать ногами.

От брюк сильно пахнет мочой. Наверное, все же не сердце. Беднягу хватил удар. Пострадает обивка, но что поделаешь.

– Ногами можешь двигать? Отталкивайся!

Гуннар согнул ноги в коленях, упер подошвы в асфальт и помассировал икры.

– Толкай. Я тебя подниму, а ты толкай. Одному мне не осилить.

И только теперь он услышал. Отдаленный гул, будто где-то начиналась гроза. Гул быстро нарастал. Река в чем-то изменилась, он не сразу понял в чем, пока не увидел. Если бы не Хинкен, он бы убежал.

– Ггу… Ггуанн…

– Да-да, – привычно произнес он. – Да-да, это я, Гуннар. Я с тобой. А потом…

А потом стало слишком поздно.

Глава 24

Ни одна не выдержит. Ни одна дамба, с ужасом понял Винсент Лаурин. Весь каскад повалится, как костяшки домино. Вырвутся из многолетнего заточения миллионы и миллионы тонн воды. Водохранилища переполнены, сметет всю пойму.

Они как раз пролетали над Лиггой. Винсент проводил взглядом обреченную гидроэлектростанцию – тут уже ничем не поможешь. Надо лететь в Мессауре, примерно двадцать километров. Мысленно подсчитал в уме – удастся выиграть минут десять, не больше. Все-таки. Но расчет, конечно, очень приблизителен, это если скорость смертельного цунами постоянна… а если нет?

Хенни не застегнула ремень. Ерзает на сиденье, а то начинает раскачиваться вперед-назад, будто молится. Да нет, не молится. Инстинктивно пытается увеличить скорость.

– Успеем.

Тщетная попытка успокоить бывшую жену.

Груди под блузкой… даже в такой момент трудно отвести глаза. Как он складывал ладони наподобие чашек, как ему казалось, что груди ее вылеплены точно по мерке его рук. Даже не казалось, а так и было. Вспомнил ее мягкое тело, теплое и обволакивающее, как слегка подтаявшее масло. Господи, до чего же давно это было, словно в другой жизни. В самых первых отрывках подходящей к концу тысячесерийной мыльной оперы. А теперь какой-то Эйнар в одиночестве лижет это масло…

У него похолодело в животе.

Страх? Нет, не страх. Боль за безвозвратно загубленную жизнь.

А почему бы ее не убить? Почему бы не взять с собой? Было бы справедливо. Надавил на рычаг – и через несколько секунд все кончено. Любовная пара в последнем кровавом объятии. Правильно и справедливо, справедливо и правильно. Особенно для Эйнара. Пусть пройдет через тот же ад, через который прошел он, Винсент. Пусть осознает, что потерял ее навсегда, пусть почувствует, что осознание это приходит не сразу, а долгими бессонными ночами. Безнадежность давит горло, не спишь и не бодрствуешь… то, что во сне могло бы показаться кошмаром, происходит наяву. Голод, который невозможно утолить. Тошнота, постепенно пробирающаяся во все уголки сознания, заполняющая все время, с раннего утра до позднего вечера. Он просыпался с этой смутной тошнотой и засыпал с ней. Недели с монотонным свистом пролетали одна за другой, и постепенно приходило понимание: это навсегда. Лучше не будет.