Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 90)
Сглотнув вязкий ком в горле и стараясь не расплескать попусту утреннюю боль, Стриж коснулся струн. Первый звук показался жалобным и резким, как скрип похоронной телеги — а в следующем он растворился целиком. Черная Шера запела. Для нее, для Шуалейды.
Черная Шера пела. Пела штормом в парусах, кричала чайкой, запутавшейся в снасти, плакала брошенным младенцем. Звуки сдавливали горло, мешали дышать. Как ошейник.
«Ширхаб подери этого Тигренка, что он делает?»
«То, что ты хотела, — отозвался здравый смысл. — Радуйся, все получилось!»
Шу сморгнула повисший перед глазами туман вместе с миражами: сраженный копьем золотой дракон умирает у ног равнодушной девы; попавший в капкан волк отгрызает себе лапу; птица со сломанным крылом падает с утеса в море… Образы свивались из нитей мелодии, опутывали паутиной морока всех, кто слышал гитарные переборы.
Тигренок играл, склонив голову к гитаре, словно к любимой, не видя и не слыша ничего вокруг. Струны казались продолжением его рук, его голосом — и струны плакали.
Боль. Отчаяние. Ожидание смерти. Тоска.
«Перестань! Прошу тебя, перестань, мне больно!»
Хотелось кричать, отнять у него гитару, выгнать всех — и сорвать с него проклятый ошейник, целовать закрытые глаза и обещать…
«Что обещать? Что отпустишь его, а брата бросишь на милость Ристаны? Опомнись! Это всего лишь морок. Магия искусства», — объясняла сама себе Шу, и сама себе не верила:
«Морок? Магия? Ему больно. Больно из-за меня!»
«Переживешь. И он переживет. Осталось два дня — если сейчас отпустить его, как расстроить свадьбу с Ландеха? Ты не имеешь права упускать последний шанс!»
Стряхнув с ресниц неведомо как залетевшие брызги дождя, Шу внимательно посмотрела на девицу Ландеха. Та плакала, некрасиво и глупо. Нос ее покраснел, на платье капали слезы. Но отчего-то она казалась милой, и было ее жаль, как ребенка — наивного, послушного отцу, обманутого ребенка.
«Хватит! Я не железная!» — чуть не закричала Шу, но губы ровно произнесли:
— Прелестно, дорогой мой. Достаточно.
Музыка оборвалась, призрачные золотые нити истаяли, выпуская фрейлин из наваждения. Они растеряно озирались, промокали мокрые глаза платочками и пытались улыбаться — молча, пока еще не в силах говорить. Если бы Шу сама была в здравом уме и трезвой памяти, она бы радовалась: эффект превзошел все ожидания, ни один амулет не почувствовал атаки — странная особенность магии искусства. Не зря она штудировала сотни фолиантов из королевской библиотеки в надежде на то, что знания лишними не бывают. Пригодилось то, что даже дру Берри почитал бесполезным.
Вот только мыслить здраво она не могла, слишком неуютно чувствовала себя в шкуре невольника, и еще неуютнее — в шкуре хозяйки. Злые боги, почему приходится лгать, изворачиваться и использовать одного ради спасения другого?
Слезы снова попытались навернуться на глаза, но Шу не позволила им пролиться. Пока Каю грозит смерть, у нее нет права на слабость. А сострадание и совесть — это слабость. И любовь тоже…
«Любовь? Никакой любви! Желание, и ничего больше!» — оборвала Шу вкрадчивую песню Черной Шеры, продолжающую звучать где-то глубоко внутри.
Боги, что же делать? Надо решать быстрее, фрейлины приходят в себя. Упаси Светлая, кто-нибудь догадается, что Тигренок истинный шер!
— Пожалуй, мы не пойдем на прогулку, — капризно скривив губы, заявила Шу и встала из-за стола: едва удержала равновесие, так вдруг закружилась голова. Фрейлины поднялись вслед. — Дождь, хмарь, фи! Лучше мы устроим танцы в другой раз.
Девушки закивали, но вяло. Все их мысли по-прежнему были заняты музыкальным наваждением, а взгляды то и дело возвращались к сидящему на полу в обнимку с гитарой Тигренку.
— Жду вас завтра к четырем пополудни, — велела Шу фрейлинам и добавила для Таис: — Увидимся на балу.
Исполнив подобающие реверансы, девушки направились к дверям. Лишь Бален замедлила шаг, отстала и остановилась на полдороге. Дождавшись, пока за последней фрейлиной закроется дверь, она обернулась, вздохнула и сделала шаг обратно. Шу — к ней… Голова кружилась и болела, но сейчас это было не важно. Она пыталась понять, что чувствует и думает подруга, и не могла: Баль спряталась в мерцающий всеми оттенками весны кокон, а лицо ее было спокойно, как темная гладь лесного озера.
— Это вот… — Баль сделала жест кистью, указывая на Тигренка и одновременно требуя сделать полог тишины; Шу привычно поставила воздушный барьер. — Помешает твоей сестре женить Каетано на Ландеха?
— Как видишь, у меня получилось. — Шу заставила себя улыбнуться.
— Что получилось? Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Ландеха влюбилась. — Шу пожала плечами. — Теперь маленькая послушная девочка скажет папеньке «нет», и Кай останется свободен. На какое-то время.
— Шу, ты сошла с ума. Ставить все на!.. — не договорив, Баль сморщилась и махнула рукой.
— Но что еще мне делать? Убить все семейство Ландеха и отправиться на остров Прядильщиц? Сколько после этого Каетано сохранит здравый рассудок и жизнь?.. Ты прекрасно понимаешь, что если бы я могла избавиться от Ристаны, я давно бы это сделала. Но, ширхаб дери…
— Хватит, Шу. — Бален подняла ладонь. — Я, я, только я. Ты заигралась. Допусти на миг, что кто-то еще может что-то сделать.
— Что, Баль?! — Шу отступила на шаг. — Альгредо не смог даже удержаться в Совете. Энрике прячется от шера Гильермо, как суслик от змеи, Бертран может сколько угодно размахивать шпагой и грозно хмуриться, его все равно никто не боится! Даже канцлер Сальепус не смеет поддержать своего короля на Совете. Потому что единственная сила в Валанте — Ристана! Думаешь, хоть кто-то из советников не знает, что отец хотел женить Каетано на Таис? Или, может быть, хоть кто-то из них не догадывается, что будет с Каем, как только его супруга понесет наследника? Мы одни, Баль! Как были одни в Сойке, так и остались одни…
— Мы, Шу. Не ты. Мы, — повторила Бален едва слышно.
Шу осеклась, глубоко вздохнула, пытаясь унять тошноту и головокружение.
— Прости…
— Если у тебя не выйдет завтра, — словно не слыша ее, продолжила Баль, — то мы с Энрике убьем Ристану. До свадьбы.
На последнем слове Бален развернулась и быстро пошла прочь.
— Нет! Ты с ума сошла!.. — Шу бросилась за ней, но, сделав всего шаг, остановилась и просто смотрела, как единственная подруга уходит, не оборачиваясь, как закрывается за ней дверь…
Шу зажмурилась до кругов перед глазами, отгоняя чудное видение. О да, убить сестру было бы прекрасно. Правильно. Она сотню раз обдумывала, как это сделать, и сотню раз понимала: убить Ристану просто. Шу вполне может сделать это и выйти чистой из болота. Но сейчас смерть Ристаны даст лишь небольшой выигрыш во времени и огромные проблемы — скоро, совсем скоро.
Ведь ее собственной помолвки с кронпринцем никто не отменял. Она должна будет выйти за него замуж по первому его слову, иначе Двуединые покарают клятвопреступницу и отнимут дар, а с ним и жизнь.
Чтоб он сдох, это Люкрес!..
Какая жалость, что она не оставила себе никакой лазейки, давая клятву. Глупая, наивная хорошая девочка. Но об этом лучше не думать. В конце концов, Дайм жив, а с ценой она уж как-нибудь разберется. Потом.
Сейчас же…
Ристана. Ненавистная интриганка. Единственная преграда между Люкресом и Каетано. Пока Ристана жива, Люкрес не сможет претендовать на трон Валанты по праву женитьбы, а стоит ей умереть — и все. Люкрес тут же женится на Шу, станет регентом, избавится от Каетано… Нет. Нет и нет. Убивать Ристану — нельзя.
Бален с Энрике тоже это прекрасно понимают. Поэтому ее слова значат…
Что на самом деле они собираются избавиться от темного шера Бастерхази. Именно он — опора Ристаны, без него никакой помолвки с Ландеха бы не состоялось, и без него Ристане будет крайне сложно избавиться от Каетано. Убери сейчас Бастерхази с доски, и положение кардинально изменится. Ристана одна, без поддержки темного шера, не стоит и ломаного динга.
А значит — следует немедленно избавиться от темного шера.
Убить Роне.
Злые боги, почему думать об этом так больно? Ведь он — предатель, он ненавидит Шуалейду, он — воплощение коварства и зла. Без него воздух Валанты станет только чище.
И совершенно неважно, что при одной только мысли о смерти Роне… нет, не Роне! Темного шера Бастерхази и никак иначе! При одной только мысли о его смерти становится пусто-пусто…
Шу зажмурилась, чтобы сдержать слезы. Глупые, дурацкие слезы! Он никогда не любил ее, все что он делал — было ложью, одной сплошной ложью и предательством! Единственный, к кому Бастерхази хоть что-то чувствует, это Дайм.
Дайм. Который любит Бастерхази. Который никогда не простит Шуалейде его смерти.
И тогда она потеряет и его тоже. И Роне, и Дайма. Обоих. Навсегда.
Впрочем, она их уже потеряла. Стоит признаться себе честно: если бы Дайму было до нее дело, он бы сказал об этом. Но от него почти полгода нет вестей. Ни слова. Ни записки. Ни-че-го. А Роне… Роне закончился для нее в день инициации Линзы. Тот, кто однажды отказался от любви ради власти — сделал это навсегда. Так что нет для нее больше Роне.