Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 79)
Обнажив шпагу, Морис резко толкнул дверь и отскочил.
— Доброго вечера, виконт, — раздался тихий насмешливый голос. — Заходите уж.
— А, это вы. — Морис вложил шпагу в ножны и остановился на пороге погруженного во мрак кабинета. — Я же сказал, мне нужно три недели.
— Трех недель у вас нет. Последний срок — бал-маскарад. Иначе наш договор потеряет силу и вам придется вернуть инвестированные в дело средства.
Глава 25. Хризантема
«Придурок ты, Стриж, а не шер искусства. — Он сидел за роялем, глядя на закрывшуюся за Шуалейдой дверь и трогая гладкий металл на шее. — Размечтался».
Стриж тронул клавиши, сыграл простенькую мелодию, прислушался: снова показалось, что стены башни резонируют, как дека гитары. Достал из-под себя книгу, открыл на странице с миниатюрой, изображающей Безумного Барда.
Вспомнилось, как он морочил слуг Пророка: ведь получилось! Они пошли туда, куда звала гитара. Почему же не выходит сейчас? Она должна была отпустить его. Пожалеть, усовеститься и…
Стриж захлопнул книгу и рассмеялся. Бред! Принцесса, колдунья — пожалеет игрушку?! Сейчас. Но, шис дери, когда она сняла ошейник, было так… так… Проклятье! Как здорово было поверить, что подкидыш, отданный родителями даже не Райне, а Хиссу, может быть истинным шером! Ровней высокомерной девчонке, считающей себя вправе играть им.
Однако прав Канон Полуночи: истинный шер не может стать мастером теней. Хисс не примет. А дар убеждения и способность видеть магию наверняка подарок все того же Хисса, как и умение обращаться в демона.
Вздохнув, Стриж снова опустил руки на клавиши, пробежался пальцами, закрыл глаза — и позволил тоске и злости литься звуками. Лишь когда внутри стало пусто, в животе забурчало, а руки заныли, Стриж остановился. Толку злиться? Ведешь себя как игрушка — получай красивый ошейник и жди, пока колдунья вспомнит, что тебе надо иногда обедать.
Тигренок, шис подери! Надо менять образ. Пока она не видит в нем человека, никакая музыка не поможет.
Заглушив бурчание в животе персиками и виноградом, Стриж забрался на подоконник и распахнул окно. Свежий воздух — самое то, чтобы проветрить мозги. А применить их по назначению давно пора: как говорит Ульрих, удача не жалует ленивых. Для начала стоит проверить границы клетки.
Стриж осторожно тронул голубую пленку защиты. Ничего не случилось. Высунул руку — снова ничего не случилось, только руке стало мокро, а шее тепло. Тогда Стриж вылез в окно наполовину — и ошейник явственно потеплел. Удивленный, Стриж вернулся обратно. Ошейник похолодел. Снова высунулся — ошейник нагрелся. Стриж провел пальцем по металлу, нащупал что-то вроде гравировки. Прислушался к собственным ощущениям и снова помянул шиса. Ошейник-то до предела напичкан магией! Не хуже, чем дракон-статуэтка из гномьего банка — концентрация магии такова, что артефакт почти живой. Только, в отличие от дракончика-убийцы, ошейник обещает защиту и не мешает покидать башню Заката.
Еще одна догадка заставила Стрижа замереть. Нет, не может быть! Но руки сами потянулись к шее, взялись за металл, сняли его…
Стриж с изумлением смотрел на полосу звездного серебра в ладонях. Серебро мерцало сложной и сильной магией. Руны подчинения — старания Ульриха обучить его основам рунистики не пропали даром — текли и истончались, превращаясь в руны защиты и еще что-то незнакомое.
«Сколько же здесь слоев? А сколько силы?» — Стриж погладил металл, и тот отозвался довольным урчанием.
Немного полюбовавшись произведением искусства, Стриж вернул его на место и улыбнулся. На сердце потеплело. Одно дело заклепанная кузнецом железка, и совсем другое — защитный артефакт ценой в баронское поместье. Похоже, колдунья хочет от него чего-то большего, чем разок позабавиться и съесть. Возможно, хочет поиграть всерьез. Во что и зачем, не суть важно — если пытаться понять безумную логику сумрачной, можно самому сбрендить.
В любом случае, пора действовать! Ваш ход, мастер Тигренок!
Стриж оглядел парк. Под окном газон с кустами роз, в пяти шагах от стены — дорожка, обсаженная кипарисами. Десяток садовников: подстригают олеандры вдоль аллей левее башни, метут дорожки и высаживают цветы за фонтанами, шагах так в пятидесяти. Дюжина гвардейцев, постоянно марширующих вдоль фасада, как раз удаляется направо.
Пять минут форы? Успею!
Стриж спрыгнул со второго этажа на газон и отбежал под прикрытие кипарисов.
Едва он спрятался, как со стороны парадного подъезда послышался стук копыт и голоса. Садовники, подметающие дорожки, разом повернулись туда, поглядеть на выезд. Тех, что слева, скрывали три ряда кустов и деревья.
Стриж метнулся через дорожку, моля Хисса, чтобы гвардейцам не пришло в голову обернуться на шорох. Замер около кипариса, огляделся: никто не видит. Поправил кружевной ворот так, чтобы не видно было ошейника и, нацепив на лицо выражение «благородный шер скучать изволят», вернулся на дорожку и вальяжной походкой направился к клумбам. Не обращая внимания на садовников, остановился около самой большой, оглядел ее — в меру скептически, в меру равнодушно — и шагнул прямо в середину, сминая только что высаженные желтые колокольчики.
— Но, светлый шер… — испуганно вскрикнул ближний садовник и осекся под презрительным взглядом. — Что угодно вашей милости?
Выдержав паузу, чтобы слуга проникся собственным ничтожеством, Стриж повелительно указал на лиловую хризантему. Садовник с облегченным вздохом кинулся к ней, срезал и с поклоном подал «милости». Не изволив даже кивнуть, Стриж забрал цветок и прогулочным шагом направился прочь.
«Беги, Стриж, беги! Так просто!» — дрожало внутри перетянутой струной. Ноги сами норовили повернуть в парк, подальше от дворца. Вот на ту тропинку, и прямиком к улице Трубадуров, а там рукой подать до наставника.
Но, лишь глянув в сторону густых крон Леса Фей, он развернулся и пошел к служебному подъезду, знакомому со вчерашнего дня. Притворяясь очень занятым самим собой придворным, он добрался до покоев ее высочества. И понял, что опоздал: башня сверкала, гудела и дрожала, словно внутри бушевал ураган. Хотя… почему словно? Шуалейда вернулась и не нашла игрушки на месте.
Стриж остановился. Соваться туда?! Чистое самоубийство. Бежать — тем более. Ну и чего тогда бояться? Раньше смерти не умрешь.
Подмигнув гвардейцам у дверей, он спрятал лиловую звезду, так похожую на ее глаза, под полу сюртука и шагнул в башню Заката.
Шу не успела ответить себе, что собирается делать с Тигренком, как он нашелся — за десяток шагов до дверей башни.
От облегчения Шу едва не села, прямо где стояла — на пол. Он живой. Живой, ширхаб его дери! Но как он посмел ослушаться ее?! Ведь человеческим языком сказала: не выходи! А если бы он попался в руки Бастерхази? Или, что ничуть не лучше, Ристане?! Собирала бы сейчас своего Тигренка по кусочкам, если бы нашла те кусочки!
К тому моменту, как Тигренок вошел в башню Заката, Шуалейда кипела, а вместе с ней — эфирные потоки. Она бы сама залюбовалась буйством стихии, если бы ее сейчас интересовало хоть что-то, кроме упрямого, наглого, совершенно потерявшего чувство самосохранения золотого шера. Это же надо, едва избежал виселицы, и вот вам — сбегает! От нее!.. Да как он посмел!..
Посмел. Не только сбежать, но и вернуться. Войти в кипящий красковорот ее покоев и — ширхаб его нюхай, вот это наглость! — улыбнуться ей. Ясно, радостно и без малейшего раскаяния.
Шу еле удержалась, чтобы не спустить на него клубящихся у ее ног эфирных змей. Или химер. Или еще каких чудовищ — они бы приняли любую форму, повинуясь ей.
«Спокойно, — велела она себе. — Не стоит рушить дворец только потому что некий синеглазый менестрель тебя ослушался. Надо дать ему шанс извиниться».
— Я не разрешала тебе покидать башню, — почти спокойно сказала она, и чудовища у ее ног зашипели и заскрежетали, словно трущиеся друг о друга ледяные глыбы.
Любой разумный человек на его месте склонился бы перед ее гневом, попросил прощения. Но не этот. Менестрель!
Этот — лишь пожал плечами, словно не видя ее ярости, не ощущая мороза, сковавшего башню Заката ледяным панцирем. И улыбнулся еще яснее, еще светлее. Мало того — шагнул к ней, глядя ей в глаза…
От его взгляда, от его самоубийственного нахальства — ее обдало жаром, словно по венам разлилась кипящая лапа, сердце заколотилось еще быстрее, дыхание перехватило, и захотелось сейчас же, немедленно…
О боги. Она что, с ума сошла? Целовать его — когда он посмел ослушаться? Да он!.. Да его!.. Да она!..