Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 102)
Какая пошлость.
Променять светлого принца Дамиена — на безродного и бездарного убийцу. Хиссова слугу. Влюбиться в него до полной потери разума. Вот как, как?!
С досады Роне чуть не оборвал основной силовой поток, на котором держалась вся защита Народного зала. Его дар опять не слушался. Или наоборот, слушался слишком уж хорошо — его желания разбить, уничтожить все вокруг, сровнять проклятый Риль Суардис с землей!..
— Позволь мне, Ястреб, — на удивление ровно предложил Ману.
— Ладно.
Роне стоило большого труда не развоплотить его тут же. Просто чтобы не мешался. Остановило лишь понимание, что без Ману он останется совсем один. Шуалейда хочет его смерти, Дайм не отвечает ни на письма, ни на зеркальные вызовы. Даже Ристана, и та чихать на него хотела. Он, видите ли, замшелый пережиток прошлого.
Вот бы и поручила собственную защиту на предстоящем балу кому-то более современному. Гвардии, к примеру. Или своему бездарному любимчику Ландеха. Роне бы посмотрел, как тот будет оберегать августейших особ от возможного нападения Дракона. Ха-ха.
Вот на работу Ману он смотрел с удовольствием. Как тот легко и даже изящно подправлял силовые нити, вплетал в них новые ограничители и, уже из чистого озорства, новые акустические эффекты.
— На празднике должно быть весело, — подмигнул ему Ману, отмечая цветными пятнами связанные участки зала. — Только представь, сколько удовольствия получат сиятельные шеры от подслушивания чужих сплетен!
Роне невольно усмехнулся, вспомнив, как они с Даймом сидели на ветке дуба и подсматривали за неуклюжими попытками Люкреса поухаживать за Шуалейдой. Правда, его улыбка тут же погасла.
Дайма на этом празднике не будет. Даже если он очень постарается, все равно не успеет добраться из Метрополии вовремя. А значит, Роне придется каким-то образом самому избавлять Шуалейду от ее убийцы. Лишь бы успеть!
На всякий случай он вынул из королевской сокровищницы все Фонари Истинного Света и разместил по всему дворцу и даже саду. Он бы и в башне Заката повесил пару-тройку, но оттуда его выгнали. Буквально вышвырнули.
Ох, как же ему хотелось плюнуть и предоставить Шуалейду ее собственной глупости! Она — совершеннолетняя шера и имеет право сдохнуть так, как считает нужным. Кто он такой, чтобы мешать ей быть убитой по заказу Ристаны? Как полпред Конвента он сделал все возможное: предупредил ее саму и королевскую охрану, то есть капитана Герашана и полковника Бертрана лично.
Да. Впервые за полгода он снизошел до беседы с бездарным солдафоном Альбарра. И тот ему, разумеется, не поверил. Потому что злой и коварный темный шер не способен ни на что, кроме коварных злодеяний.
Тьфу. Идиоты.
От прохладного прикосновения ко лбу Роне вздрогнул. И благодарно выдохнул. Ману как-то удалось унять раскалывающую головную боль. И даже промолчать при этом.
— Все готово?
— Здесь — да. Остался сад.
— А, да. Сад. Фонтаны, радуги и феи, — с презрением процедил Роне.
— Можешь плюнуть, — пожал плечами Ману. — Развесим Фонари, и хватит с них.
— Ну уж нет. Будут им феи. И фонтаны.
Роне сам бы не взялся сказать, что за горькое, щемящее и при этом мучительно-сладкое чувство плещется в нем, встает комом в горле. Но он точно знал: сегодня весь екаями драный королевский парк будет похож на Остров Фей. Тот самый, который сотворили они втроем, всего лишь занявшись любовью на бесплодном клочке суши посреди реки.
— Как скажешь, Ястреб, — бесцветно, словно чтобы не поранить Роне неуместной насмешкой (или сочувствием), согласился Ману.
— И кошки в горошек, и грибы с дымовыми трубами, — растравляя собственные и без того не заживающие раны, добавил Роне. — Сегодня я хочу повеселиться.
Ману промолчал. И слава богам. Если бы он посмел сказать хоть что-нибудь… хоть одно слово…
Через пару часов Королевский парк превратился в совершенно волшебное место. Не то чтобы Роне пришлось для этого как-то особенно стараться. Почему-то сегодня это было легко. Солнечные ромашки, звездные фиалки и жалей-трава послушно расцветали на клумбах среди поздних роз и хризантем, над дорожками склоняли ветви фейские груши, повсюду вылезали сумасшедшие фейские домики, а фонтаны сменили цвет и вкус — с воды на прекрасное пузырящееся ардо.
Пожалуй, такой роскоши не было даже на императорской свадьбе. И Роне совершенно не желал задумываться, откуда в его распоряжении столько силы. Не его, точно не его силы. Может быть, это была магия Леса Фей. Может, Линзы. Или просто дар Двуединых — на них тоже иногда нападает охота пошутить.
В башню Рассвета они с Ману вернулись часа за три до начала мероприятия. Опять же — в молчании. Так же в молчании Эйты принес для Роне обед, а Ману сотворил себе очередную чашечку вонючего чаю.
Ну ладно. Не такого уж и вонючего. На сей раз его чай пах всего лишь жасмином и самую капельку счастьем. Роне почти забыл, как оно пахнет, счастье. Наверное, Ману решил ему напомнить. Пусть.
Роне тоже стоило кое о чем себе напомнить. К примеру, об усовершенствованной системе слежения за всеми сразу, только и ждущей, чтобы кто-нибудь за кем-нибудь подсмотрел.
— Шуалейда, — скомандовал Роне, и через несколько секунд одно из зеркал замерцало, и картинка в нем сменилась.
На ней бурлил базар. С навеса над шелковым рядом, где сидел «видящий» голубь, открывался отличный вид, но вместо голосов слышался лишь невнятный гомон. Роне несколько мгновений вглядывался в разношерстную толпу, пытаясь опознать Шуалейду и убийцу под личинами. По шелковому ряду бродили матроны, ремесленники, служанки и даже одна страховидная наемница, обнимающаяся с веселым бритоголовым воякой. В дальнем конце мелькнула знакомая физиономия — этот же «тихий» вчера сопровождал Шуалейду к особняку Ландеха. Но никого, похожего манерой и осанкой на принцессу, да еще в сопровождении раба, Роне не нашел. Все же неудобно пользоваться голубями — ауры не видно.
— И кто же здесь она? — спросил он, не слишком рассчитывая на ответ.
— Наемница, — отозвался из-за его плеча Ману.
Видимо, ему удавалось видеть ауру даже так.
Подивившись весьма странному выборы личины — чтобы девушка добровольно превратилась в чучело? — Роне вгляделся в черно-белую картинку. Что-то в поведении раба под личиной бритого вояки показалось неправильным, но разобраться Роне не успел. Убийца обернулся, равнодушно глянул ему в глаза, едва заметно дернул рукой, что-то блеснуло — и Роне непроизвольно отшатнулся от погасшего зеркала.
Выругался.
И, призвав бумагу и самопишущее перо, взялся за письмо.
Шуалейда может сколько угодно дурить, но он не может себе позволить обижаться. Он должен все ей объяснить, пока она не натворила глупостей. Раз она не стала его слушать, пусть прочитает.
Уж против элементарной логики-то она не пойдет
— Эйты! — позвал он, уже занеся перо над бумагой. — Отнесешь это письмо Шуалейде в башню Заката. Сразу же!
— Да, хозяин, — недовольно проскрипело умертвие.
«Прошу, прочитайте это письмо, прежде чем сжечь…» — начал Роне идеальным каллиграфическим почерком.
Шуалейда нервничала. Примеряла пятые по счету серьги, кусала губы и прятала глаза. Внизу, в гостиной, уже гомонили фрейлины, за окном шумели подъезжающие кареты. Кукольные часы на башне Магистрата только что пробили шесть: бал начался.
А в ушах Стрижа все еще звучал надтреснутый голос старика-менестреля, что пел на площади перед базаром: «Есть только миг…». Песня, драгоценный подарок людям от Золотого Дракона, ставшего человеком, сегодня звучала особенно пронзительно. Казалось, пел сам Бард, и пронизанный солнцем пыльный воздух сиял магией музыки. Еще там, на базаре, Стрижу нестерпимо хотелось взять в руки гитару и спеть — так, как он пел эту песню в деревне по дороге к Пророку. Может быть, легенда права, и Дракон остался среди людей, до сих пор бродит по дорогам со своей верной гитарой. Или прав Клайво, и любой может стать Бардом, если найдет ту самую струну?
Жаль, спеть для Шуалейды вряд ли получится.
Стриж осторожно отнял у нее так и не надетые серьги, поцеловал тонкие, пахнущие горькими благовониями пальцы, и вдел серьги, одну за другой. Не удержался, коснулся губами виска, обвел ладонью контур плеча. Она была так красива, так хрупка и беззащитна, эта страшная колдунья, что хотелось взять ее на руки и спрятать от всего мира. Но вместе этого Стриж улыбнулся и подал руку. Пора, их ждет финальная сцена пьесы — та, ради которой все и было затеяно.
Шуалейда встала, отделенная от него крепостными стенами из лазурного муара, сделала шаг — и вдруг остановилась, убрала руку.
— Я пойду одна, — сказала она и улыбнулась, впервые за весь день свободно и светло. — Дождись меня здесь.
Стриж замер, отказываясь верить, что его план по спасению короля пойдет шису под хвост из-за того, что у колдуньи вдруг проснулась совесть. А может, она решила, что влюблена? Нет, чушь какая. Принцессы не влюбляются в рабов. Покачав головой, Стриж снова взял ее за руку, потянул к лестнице.
— Нет, Тигренок. Тебе не стоит там появляться, — она говорила мягко, но за мягкостью была твердость стали, а в глазах решимость новой интриги.
Стриж пожал плечами и опустил голову, пряча глаза. Настаивать бесполезно — упрямство Суардисов вошло в легенды. Придется смириться. Временно. Не позволять же ей так глупо свернуть шею.