Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 92)
Его брату Сергею удается добиться освобождения Летова только после того, как он распускает слух, что собирается устроить пресс-конференцию для западных журналистов, на которой объявит, что никакой перестройки в стране нет. После психушки творчество Летова становится куда жестче. В ноябре 1987 года он впервые на домашнем концерте исполняет песню «Общество «Память»»:
Общество «Память» — русский террор
Праведный палец нащупал курок
Щедро наточен народный топор
Завтра наступит безвременный срок
Шашка сверкнула — кому-то пиздец
Штык ковырнул ненавистную плоть
Общество «Память» — святой наш отец
Нас поведет раздирать и колоть.
Вспыхнули раны рассветным лучом
Гордое племя, на битву вставай
Мы призываем крестом и мечом
Вешай жидов и Россию спасай!
Впрочем, если произведение Летова — это почти классика русского антисемитизма, то политические мечты Дугина простираются куда дальше — он мечтает об апокалипсисе:
Консерваторы атакуют
22 января 1988 года главред «Огонька» Виталий Коротич и его друг поэт Евгений Евтушенко едут в Ленинград — там у них запланирована встреча с читателями в крупнейшем концертном зале города. Журнал настолько популярен, что его главный редактор выступает как рок-звезда на большой сцене (несколько месяцев назад в этом же самом зале давал концерты Борис Гребенщиков).
Коротич отвечает на вопросы из зала и получает записку с просьбой прокомментировать недавнее выступление министра обороны Дмитрия Язова. Тот держал перед камерой журнал «Огонек» за самый краешек с явной брезгливостью на лице и говорил: «Вот эту гадость порядочный человек брать в руки не должен, а читать и подавно!»
Коротич старается говорить осторожно, но у него не очень получается. Он начинает с того, что некоторые руководители умеют окружать себя дураками. «Но надеюсь, — заканчивает он, — что это ненадолго. Идет разоружение. Полагаю, что самых больших дураков и самые большие ракеты уберут в первую очередь».
Уже на следующий день он в Москве, в своем рабочем кабинете. Ему звонит Горбачёв и требует, чтобы он немедленно приехал на Старую площадь.
«Самым неожиданным для меня оказался густой мат, которым меня встретил лидер советской компартии, — будет вспоминать Коротич. — Я кое-что смыслю в изящной словесности, но это был высший класс».
«Вот всё, что ты нес прошлым вечером в Ленинграде! Вот как ты оскорблял достойных людей! Я что, сам не знаю, с кем мне работать? Кто лидер перестройки — ты или я?» — так Коротич цитирует Горбачёва.
«Вы. Только вы, и никто другой!» — уверяет главред. «То-то», — примирительно говорит генсек и протягивает Коротичу бутерброд с колбасой.
Тот начинает жевать и параллельно думает о том, что вот ведь какие-то люди провели в Ленинграде бессонную ночь, расшифровывая все сказанное на творческом вечере, потом текст был отправлен на поезде в Москву, после чего попал на стол к главе государства (и, очевидно, к министру обороны тоже).
«Лигачёв 17 лет в ЦК, и тебе кажется, что он не подготовлен к своей должности! — продолжает кричать Горбачёв. — Ты вот и силовых министров вроде Язова терпеть не можешь, а ведь мы все вместе лизали жопу Брежневу, все! Это было и прошло, а сегодня надо объединять, а не оскорблять людей!»
Горбачёв отпускает Коротича. В коридоре провожавший его Яковлев наклоняется прямо к уху главного редактора и очень тихо шепчет: «Вы понимаете, что Горбачёв вас спас? Сегодня после обеда будет заседание политбюро, где министр обороны и руководитель госбезопасности потребуют снять вас с работы… Это он кричал для них». И указывает рукой на потолок.
«Не фиг им делать, что ли?» — недоумевает журналист.
Поезд в огне
В феврале 1988 года Гребенщиков ненадолго возвращается из Америки и едет с «Аквариумом» на гастроли в Азербайджан. Там у него несколько концертов, и, помимо своих песен, он исполняет романс Александра Вертинского «То, что я должен сказать», написанный в 1917 году.
Я не знаю зачем и кому это нужно
Кто послал их на смерть недрожащей рукой
Только так бесполезно, так зло и ненужно
Опускали их в Вечный Покой
Вертинский пел это про юнкеров, погибших в ходе октябрьских боев в Москве, а Гребенщиков поет это про убитых в Афганистане.
Ольга Слободская, секретарь Ленинградского рок-клуба, которая присутствует на концерте, будет рассказывать, что в зале все женщины плачут, а после него БГ устраивают десятиминутную овацию.
Между концертами в Баку есть один выходной, и музыканты решают на день съездить в Махачкалу. Железная дорога проходит вдоль нефтяных месторождений Каспийского моря. Глядя на горящие факелы нефтяных вышек, Гребенщиков пишет, наверное, самую политическую свою песню — «Этот поезд в огне». Первые строчки многими будут восприниматься как намек на Горбачёва и Раису:
Полковник Васин
Приехал на фронт
—Да, со своей молодой женой.
Полковник Васин
Собрал свой полк
И сказал им: «Пойдем домой».
Мы воевали все семьдесят лет,
Мы считали, что жизнь — это бой.
Но, по новым данным разведки,
Мы воевали сами с собой.
Вскоре после этих концертов Гребенщиков уезжает обратно в Америку — писать альбом на английском языке. До самого страшного кровопролития за все время перестройки, которое произойдет как раз здесь, в пригороде Баку, остается всего две недели.
«Ты что, дурак?»
Елена Боннэр, жена Сахарова, всегда внимательно следит за новостями из Армении. Дело в том, что ее отчим Геворк Алиханян был первым руководителем этой республики, это он в 1920 году устанавливал в Ереване советскую власть.
В мае 1937 года его, видного деятеля коммунистической партии и еще недавно приятеля Сталина, арестовали. А следом в декабре 1937-го забрали и его жену Руфь Боннэр. Ее отправили в ссылку в Казахстан, в так называемый АЛЖИР — «Акмолинский лагерь для жен изменников родины», неподалеку от современной Астаны.
Оттуда Руфь Боннэр смогла каким-то образом передать письмо в Москву, адресованное ближайшему другу ее мужа по духовной семинарии — Анастасу Микояну, в тот момент члену политбюро и замглавы правительства. Руфь просила узнать, где ее муж, что с ним. И 16-летняя Елена Боннэр пошла на дачу к Микояну в Серебряный бор. Его жена пустила девочку в дом, они вместе целый день ждали Микояна с работы — он появился только к ночи. И сказал: «Для Геворка и Руфь ничего сделать не могу — но вот тебя и Егорку [это брат Елены] могу взять к себе жить». Боннэр поняла, что для этого «требуется отказаться от папы, от мамы и удочериться». «Ты что, дурак?» — ответила девочка члену политбюро Микояну. И ушла.
Микоян обиделся на «дурака» — и в следующий раз появился в жизни Боннэр только в мае 1954-го, уже после смерти Сталина. Она к тому времени уже побывала на фронте, была ранена, поступила в мединститут, была отчислена во время «дела врачей» и восстановлена после смерти Сталина. В 1954-м она работала врачом в Ленинграде — и вдруг ее срочно вызвали в Москву, к Микояну. В ее больнице все встали на уши. Микоян встретил ее как родную и спросил: «Что ты знаешь о папе?» Обещал попытаться найти его. В 1954 году мать Боннэр реабилитировали. Позже стало известно, что Алиханяна расстреляли еще в феврале 1938-го. То есть, когда 16-летняя Боннэр приходила с письмом на дачу Микояна, ее отчим уже был мертв.
Геворк Алиханян — как раз тот самый первый руководитель Советской Армении, при котором Ленин заключил договор с Ататюрком, а Советский Союз отдал Турции так называемую Западную Армению, а также включил Нагорный Карабах и Нахичевань в состав Азербайджана. Для всех армян это понятная историческая травма.
Близкая подруга Елены Боннэр — Сильва Капутикян, та самая поэтесса, которая еще в 60-е годы начала вслух требовать вернуть армянам земли, которые они считают своими.
26 февраля 1988 года Сильва Капутикян приходит в Кремль. Несмотря на статус одной из самых известных поэтесс Советского Союза, она впервые на приеме у генсека, вместе с ней — писатель Зорий Балаян. Яковлев приводит их к Горбачёву — потому что в Армении уже две недели назад начались массовые митинги и московские власти не знают, что с ними делать.