Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 78)

Однако концерт превосходит все его ожидания. «Когда на сцену вышел Витя Цой, я был совершенно сражен», — будет вспоминать Соловьёв.

После выступления они знакомятся, и Соловьёв говорит Цою, что очень хочет закончить свой фильм именно песней «Хочу перемен».

Цой, естественно, соглашается, даже не понимая, о чем этот фильм. Он тоже хочет быть кинозвездой, как его кумир Брюс Ли. «Трудно ощущать себя звездой и при этом работать кочегаром» — так говорит он в одном из интервью.

Съемки должны начаться в ноябре 1986-го, и Африка считает дни: он боится, что милиция схватит его за тунеядство до этого.

Звонок из Москвы

В конце ноября Елена Боннэр сидит дома в Горьком и слушает «вражеские радиоголоса» — там хорошие новости, сообщают, что ее знакомую, правозащитницу Ларису Богораз, вроде бы вызывают в ОВИР и предлагают ей уехать. Богораз — одна из тех восьми вышедших на Красную площадь в августе 1968-го в знак протеста против разгрома Пражской весны. А муж Ларисы — известный диссидент Анатолий Марченко. Еще в 1981 году его в шестой раз отправили в тюрьму — на десять лет по статье «Антисоветская агитация и пропаганда». Боннэр делает вывод, что «Марченки уезжают», и радуется за друзей. Она даже собирается послать им поздравительную телеграмму.

Впрочем, по радио не говорят, что Анатолий еще 4 августа 1986 года объявил голодовку с требованием освободить всех советских политзаключенных. Марченко насильно кормят — он сопротивляется, называет это кормление пыткой. Собственные усилия, кстати, предпринимает и Сахаров: он регулярно пишет письма Горбачёву, требуя отпустить узников совести. Но не голодает.

Но через десять дней по радио сообщают, что Анатолий Марченко умер в тюремной больнице. «Мы убиты были оба, просто невозможно», — вспоминает Боннэр. 10 декабря, в День прав человека, она покупает в магазине свечи, зажигает их и расставляет на подоконниках по всей квартире, чтобы было видно снаружи.

Боннэр вернулась в Горький в июне 1986-го после длинного турне. Уезжая из СССР, она обещала КГБ, что не будет общаться с журналистами и воздержится от политических заявлений. Но на деле она встречалась с Маргарет Тэтчер, выступала в американских университетах. «То, что на эти собрания в Беркли или там в Коламбии приходили корреспонденты, так у них свободный вход, меня это не касается, — будет она объяснять позже. — Я всегда считала, что с КГБ совсем необязательно быть честной. КГБ впрямую, на голубом глазу обманывал весь белый свет».

15 декабря в десять часов вечера Сахаров и Боннэр сидят и смотрят телевизор. Вдруг раздается звонок в дверь. Входят три человека. «Двое явно гэбэшники, а третий — работяга», — описывает Боннэр. «Вот, Андрей Дмитриевич, поставим вам телефон», — сообщают гости. Сахаров и Боннэр не понимают, что это может означать. Уходя, один из гэбэшников говорит: «Завтра утром вам позвонят». Боннэр проверяет, работает ли телефон, но гудков нет.

Наутро телефон оживает, супруги ждут звонка. Около трех часов дня Сахаров говорит: «Да никто не будет звонить, я пошел за хлебом, чтобы был свежий хлеб к обеду». И как раз в этот момент раздается звонок.

«С вами будет говорить Михаил Сергеевич», — сообщает женский голос в трубке. За дверью квартиры шумно, там громко разговаривают и смеются. Это молодой милиционер, дежурящий около двери, и его подружки. Боннэр распахивает дверь и кричит на них: «Тише вы, Горбачёв звонит!»

«Вы получите возможность вернуться в Москву. Возвращайтесь к вашим патриотическим делам! — говорит генсек. — Указ Президиума Верховного Совета будет отменен. Принято также решение относительно Елены Боннэр», — Горбачёв неправильно произносит ее фамилию, он делает ударение на последний слог.

Сахаров благодарит генсека и тут же начинает говорить про погибшего Марченко: «Он был первым в списке в письме, которое я вам послал. Это было письмо с просьбой об освобождении узников совести — людей, репрессированных за убеждения». «Да, я получил ваше письмо в начале года, — отвечает Горбачёв. — Многих мы освободили, положение других облегчено. Но там очень разные люди».

Он не говорит ему, что решение об освобождении Сахарова было принято еще 1 декабря, до смерти Марченко, просто государственная машина оказалась очень медленной.

«Все осужденные по этим статьям осуждены незаконно, несправедливо, они должны быть освобождены!» — горячится академик. «Я не могу с вами согласиться», — настаивает генсек. Сахаров продолжает просить освободить «людей, осужденных за убеждения». Он слышит по голосу Горбачёва, что тот не склонен уступать, и, опасаясь, что сейчас генсек резко откажет, сказав, что политзаключенных нельзя освобождать, прекращает разговор. «Еще раз спасибо и до свидания», — говорит он и кладет трубку. Боннэр бросается звонить своей подруге Галине, бывшей жене поэта Евгения Евтушенко.

Примерно через полтора часа Сахаров отходит от пережитого и говорит: «Обедать все-таки надо, я пойду за хлебом». Он открывает дверь и видит: ни милиционера, ни стола со стулом. Пост охраны ликвидировали одновременно со звонком из Москвы.

К вечеру телефон в горьковской квартире звонит не переставая. «Как хорошо было жить без телефона», — шутит Сахаров.

Супруги пытаются понять, зачем Горбачёву понадобилось звонить лично, и у них нет ответа. «Наверное, хотел показать, что это он настоял на его возвращении» — так позже будет предполагать Александр Яковлев. «Поступок нетривиальный», — констатирует Сахаров.

Они решают ехать обратно 22 декабря: во-первых, по прогнозу должно немного потеплеть, а во-вторых, в этом есть некая магия чисел — их выслали 22 января, а вернутся они 22 декабря. Еще до отъезда из Горького их навещает лично новый глава советской Академии наук Гурий Марчук, чтобы сообщить, что Сахаров будет восстановлен на работе — в Институте физики.

23 декабря 1986 года в 7:30 утра поезд с Сахаровым и Боннэр прибывает на Ярославский вокзал Москвы. Их встречает огромная толпа: знакомые, поклонники и иностранные журналисты.

Декабрь в Алма-Ате

В ноябре 1986 года Горбачёв вызывает к себе члена политбюро Динмухамеда Кунаева — первого секретаря казахстанской компартии. В прошлом он был одним из самых влиятельных руководителей советских республик — всё из-за своей близости к Брежневу. В 1950-е Брежнев сам был руководителем Казахстана, а Кунаев при нем возглавлял правительство. Но теперь Кунаеву 74 года, и Горбачёв планирует отправить его на пенсию как представителя ушедшего поколения.

Кунаев пытается убедить Горбачёва, что в республике все прекрасно, ничто там не напоминает рашидовский Узбекистан, а если и есть какие-то жалобы, то все это происки премьер-министра Нурсултана Назарбаева. Вообще, его надо бы отправить в какую-нибудь дальнюю страну послом, просит Кунаев. Очевидно, он понимает, что 46-летний Назарбаев — явный кандидат в его преемники и наверняка нравится энергичному Горбачёву, поэтому сразу пытается нейтрализовать опасного соперника.

Но Горбачёв заявляет, что ситуация сложнее: против Кунаева в ЦК накопилось много доносов от подчиненных — они жалуются, что он приближает сплошь земляков и родственников.

«Покрываете людей, которые должны нести ответственность за злоупотребления, встали на путь гонения неугодных. <…> Раз вопрос стоит так, считаю, что наш разговор с вами надо продолжить на заседании политбюро с приглашением всех членов бюро ЦК компартии Казахстана», — наседает Горбачёв.

Кунаеву два раза объяснять не надо. Он прекрасно понимает, что генсек хочет устроить общественное судилище, на котором его подчиненным будет предложено обвинить казахстанского руководителя во всех грехах, а они, зная настрой Горбачёва, наверняка не пожалеют сил и не оставят от Кунаева живого места.

«Да нет, не надо, — просит он. — Буду уходить». «Это, наверное, правильный шаг. Вы проявили бы мудрость и реализм», — хвалит Горбачёв, довольный тем, каким сговорчивым оказался политик-тяжеловес из Казахстана.

Уходя, Кунаев заговаривает о возможном преемнике: «Сейчас некого ставить, тем более из местных казахов. В этой сложной ситуации на посту первого секретаря должен быть русский», — предлагает он. Так этот диалог спустя годы будет вспоминать сам Горбачёв. Он, естественно, соглашается, хоть и понимает, что Кунаев старается не допустить до власти Назарбаева.

В качестве нового руководителя подбирают 59-летнего Геннадия Колбина — его рекомендует Эдуард Шеварднадзе, они много лет работали вместе в Грузии, и Колбин был у Шеварднадзе вторым секретарем. Задачу ему ставят очень четкую — такую же, как недавно Ельцину: зачистить местную элиту от людей прежнего руководителя.

Отставка Кунаева и назначение Колбина вызывают очень негативную реакцию у многих казахов. Дело в том, что национальный состав населения в Казахстане в 1980-е довольно сложный: казахов и русских — примерно по 40% населения (по 6,2 миллиона человек), при этом казахи живут в основном в сельских районах, а русские — в городах.

Именно при Кунаеве, в 1970-е и 1980-е, в республике развивается образование, в большинстве вузов существуют русскоязычные и казахскоязычные отделения. Студенты казахских отделений, как правило, выходцы из деревень на юге страны, они живут в общежитиях, своего рода гетто, мало общаются с русскими и зачастую ощущают себя людьми второго сорта.