Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 69)
Съемочный процесс никому не доставляет удовольствия. Цою «не в кайф изображать кого-то, перевоплощаться в других людей», он хочет «выражать самого себя». Он ссорится с режиссером, и группа возвращается в Ленинград. Перед отъездом музыкантам советуют обязательно выкинуть одежду, в которой они ходили в Киеве.
Сергей Лысенко в итоге монтирует фильм под названием «Конец каникул», но защитить диплом ему не удается. Ректор вуза, увидев музыкантов, кричит: «Фашисты!» — видимо, из-за того, что они одеты во все черное, — и требует немедленно уничтожить пленку.
Американская подруга русских рокеров Джоанна Филдс, как и все, узнаёт об аварии из новостей. Она знает, что Цой, ее возлюбленный Каспарян и их группа находятся в Киеве, и начинает паниковать. Она летит в СССР со страшными опасениями: а вдруг ее друзья мутировали, вдруг они стали вялыми и апатичными, вдруг они не узнают ее? Но на вид они такие же, как и прежде.
«Мы проверились на счетчике Гейгера, когда вернулись из Киева, уровень радиации был повышенный, — рассказывает Цой Джоанне во время первой встречи. «Ну и что, выбросили вы свою одежду?» — спрашивает она. «Нет, конечно», — спокойно говорят музыканты. Они далеко не так богаты, чтобы разбрасываться вещами.
Именно во время поездки в Киев Цой пишет пророческую песню «Спокойная ночь» с такими строчками:
Действительно, после Чернобыля молчание заканчивается.
ГЛАВА ПЯТАЯ
НЕЖДАННАЯ СВОБОДА
Когда мне было шесть, родители отправили меня в Москву. Я часто болел, в Анголе было плохо с врачами, а еще в Луанде не было младшей школы, а мне было пора идти в первый класс. Папа, мама и старшая сестра остались в Анголе, а моим воспитанием занялась бабушка.
Самым важным занятием этого периода моей жизни было чтение журнала «Огонек». Бабушка и ее подружка, обитательница соседней квартиры Роза Борисовна, выписывали его сообща — и когда они прочитывали свежий номер, он доставался мне.
Самым интересным было, конечно, разглядывать фотографии — так в мою жизнь пришли Сталин, Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Берия, Молотов, Ворошилов, Каганович. Они были главными героями моего детства. Каждую неделю «Огонек» печатал очередное расследование о сталинских репрессиях: это был приключенческий сериал, который мне очень нравился.
В первом классе мы, само собой, читали книжки о Ленине — о том, как он любил детей, о том, как провел в деревню электричество, о том, как маленьким мальчиком украл сливу у матери и был наказан, о том, как, сидя в тюрьме, делал чернильницы из хлебных мякишей и писал письма молоком. Но ни в одном рассказе не было ни слова о Сталине или Берии. Этот факт меня возмущал и казался мне доказательством того, что все самое важное и интересное от детей скрывают.
Район Москвы, в котором мы жили, в советские годы назывался Кировским — в честь большевика Сергея Кирова. Со второй половины 1920-х он был руководителем Ленинграда, а в 1934-м его убили. Как утверждал Сталин, это сделали заговорщики — враги народа. Смерть Кирова стала предлогом для начала Большого террора.
Но в школе нам, конечно, об этом не рассказывали. Зато рассказывали героические сказки. Однажды учительница привела к нам старшеклассников, которым по истории задали подготовить доклад о Кирове. Они должны были сделать презентацию для нас, маленьких, чтобы мы знали историю своего района. В докладе не было ни слова про Сталина, убийство, репрессии, показательный процесс — старшеклассники, конечно, списывали из советских учебников, а не из журнала «Огонек».
Меня это настолько возмутило, что я решился на первый в своей жизни бунт. Преодолевая страх, стыд и робость, я поднял руку и очень тихо, почти шепотом сказал что-то вроде: «А в книге Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» написано, что это Сталин убил Кирова».
Моя учительница была простой женщиной, она вряд ли читала перестроечную прессу. Она посмотрела на меня (как мне показалось) со смесью ужаса и отвращения и сказала что-то вроде такого: «Ладно, профессор, хватит нам лекции читать».
Меня не расстреляли и не выгнали из школы. Куда хуже — меня наказали презрением.
Слово «профессор» казалось мне невероятно оскорбительным — и моим одноклассникам тоже. Они потом еще долго дразнили меня, обзывая «профессором».
Новый «Огонек»
В мае 1986 года журналист газеты «Комсомольская правда» приходит к одному из самых известных на тот момент украинских литераторов Виталию Коротичу.
Тот пишет стихи на украинском языке и редактирует украиноязычный литературный журнал «Всесвiт». Но корреспондент из Москвы хочет обсудить не поэзию, а Чернобыль. И Коротич говорит то, что обсуждает все эти дни киевская интеллигенция: сокрытие данных об аварии было преступлением против права людей на получение информации. Это очень неожиданное заявление — обычно системные номенклатурные публицисты в тот момент говорят прямо противоположное: «человек сильнее атома», «не надо паники!» и так далее. Вообще-то он совсем не диссидент: в прошлом он клеймил украинских буржуазных националистов, писал о том, что Солженицын — предатель и дезертир. Все как положено официозному литератору.
Коротич не волнуется, что сболтнул лишнее: он уверен, что «Комсомольская правда» никогда не рискнет опубликовать это интервью. (И в этом он прав.)
Но через несколько дней ему на домашний номер звонит секретарь ЦК, начальник отдела пропаганды Александр Яковлев. Коротич ошарашен — это как получить звонок с небес. А Яковлев вкрадчиво интересуется, можно ли показать интервью Горбачёву. Коротич, конечно, не смеет возразить. Через неделю его вызывают в Москву.
Чернобыль очень сильно поменял взгляды Горбачёва на происходящее в стране. Генсек и сам вдруг понял, насколько губительным может быть отсутствие информации. Он никогда не принимал решения скрывать правду о Чернобыле, он не настаивал на том, чтобы дезинформировать население, но именно к этому все привыкли, так всегда работала машина государственной пропаганды в СССР. Все всегда думали о том, «как надо», чиновники и журналисты привыкли заранее угадывать, что понравится начальству, и подгонять информацию под это представление в собственной голове. После Чернобыля Горбачёв приходит к выводу, что так больше не может продолжаться. Именно тогда в лексиконе генерального секретаря появляется новое слово: если раньше он говорил только про «ускорение», то теперь возникает «гласность».
Настоящий отец «гласности», конечно, это Александр Яковлев. Он единственный в ближайшем окружении Горбачёва, кто возмущается дезинформацией и сокрытием правды о Чернобыле и постоянно твердит об этом генсеку. А когда Горбачёв спрашивает, где взять других людей, под руку попадается интервью Коротича: вот пример опытного главного редактора, который не боится горькой правды.
Коротич приезжает к Яковлеву, и тот предлагает ему возглавить «Огонек» — самый популярный в СССР еженедельный иллюстрированный журнал. Коротич пытается отказаться, мол, не хочет переезжать в Москву. Яковлев смеется: «Вы полагаете, что вас в вашем Киеве все любят? Да вас там давно разорвали бы, не заступайся мы время от времени». Коротич говорит, что ему надо посоветоваться с семьей. Яковлев настаивает, что это лишнее. «Но вы-то с семьей посоветовались, когда вам предложили стать секретарем ЦК?» — спрашивает Коротич. «Нет!» — уверяет Яковлев.
Журналист возвращается в Киев. Там его вызывает заместитель Владимира Щербицкого, секретарь по идеологии украинской компартии Владимир Ивашко и сообщает ему, что переезд в Москву — это вопрос решенный. «Это приказ партии, — торжественно произносит Ивашко. — Даже если вы сейчас убедите меня, что больны, я лично в скорой помощи отвезу вас на Старую площадь Москвы, в здание ЦК КПСС». Дело в том, что уже завтра Коротича ждет сам член политбюро Егор Лигачёв, второй человек в стране. Значит, медлить нельзя.
Коротич не спорит, а садится на ночной поезд в Москву и утром прямо с Киевского вокзала отправляется на Старую площадь, в кабинет Суслова, который теперь занимает Лигачёв. Он человек простой, разговаривает совсем не так, как Яковлев. Он говорит Коротичу: не надо ломаться, кандидатура уже обсуждена на всех уровнях, так что нет смысла возражать, «хочу или не хочу». А еще, добавляет Лигачёв, если Коротич будет слушаться его — не пропадет.
Вдруг Лигачёв смотрит на стенные часы и, почти как герой «Алисы в Стране чудес», поспешно произносит: «Заболтались мы с вами. Еще будет время поговорить. Пойдемте со мной». Он хватает Коротича за руку, подходит к двери своего кабинета, распахивает ее и заталкивает гостя внутрь. Там сидят все члены политбюро — в советские годы их портреты висят повсюду, поэтому Коротич немного ошарашен: «Одномоментное скопление вождей меня впечатляет».
Горбачёв в отъезде, Лигачёв его заменяет. Он подходит к центральному креслу во главе стола и, не приглашая гостя сесть, говорит: «Вот хочу вам, товарищи, представить Коротича. Вы его должны знать. Есть предложение, согласованное с Михаилом Сергеевичем, назначить его главным редактором журнала «Огонек»». «Почему бы и нет, человек известный», — говорит кто-то один, остальные молчат.