Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 68)

Советские чиновники вообще довольно иррационально относятся к радиации: возможно, они тоже верят в «шитиков» или, как Щербина, демонстративно игнорируют ее опасность. В Москве считают, что отменять торжества по случаю 1 Мая нельзя. Наоборот, надо показать западным клеветникам, что в СССР всё в порядке. Украинские чиновники нервничают, потому что не понимают, насколько опасно бездействие, а московские усиленно стыдят их за трусость. Ефим Славский, глава самого секретного советского министерства, которое отвечает за атомную энергетику (но, чтобы враги не догадались, оно называется министерством среднего машиностроения), звонит главе украинского правительства Александру Ляшко и кричит на него: «Что вы там такой шум подняли? Вот я приеду — и одной лишь своей задницей закрою ваш реактор».

На 1 Мая в Киеве назначена праздничная демонстрация. Тысячи горожан пойдут по центральной улице города, Крещатику, а руководители республики должны стоять на трибуне и приветствовать их. Накануне 1 Мая в Киеве напряженно обсуждают вопрос, как быть. Щербицкий — обычный брежневский руководитель, он привык выполнять указания начальства, даже те, которые еще не поступили, но которые только могут последовать. Поэтому он принимает двойственное решение: с одной стороны, демонстрацию не отменять, с другой — сократить число участников. Обычно от каждого из десяти районов Киева в шествии участвуют по 4000 человек. А теперь решено, что будет в два раза меньше. Еще Щербицкий требует, чтобы руководители Киева и Украины вышли на демонстрацию со своими семьями, в том числе с детьми и внуками, чтобы показать киевлянам, что им нечего опасаться. 

Демонстрация начинается, как и запланировано, в десять утра. Десятилетия спустя появится легенда, будто бы в последний момент Щербицкий пытается все же отменить мероприятие. «Нельзя проводить парад на Крещатике. Это не Красная площадь, это яр, здесь скапливается радиация!» — с такими словами он будто бы звонит в Кремль. Но Горбачёв якобы отвечает: «Я тебя сгною, попробуй только не провести!» — и грозит исключением из партии. Версия очень неубедительная (хотя ее спустя много лет будут излагать жена Щербицкого и глава Киева Валентин Згурский) — все дни накануне демонстрации Щербицкий ведет себя очень последовательно. Именно он настаивает на проведении торжества и инструктирует своих подчиненных. И никому не говорит, что находящийся в низине Крещатик — особо опасное место.

Как опытный аппаратчик, Щербицкий давно выучил, что его «сгноят и выгонят из партии», если он разочарует Москву. Поэтому этот диалог у него может состояться скорее с воображаемым Брежневым в своей голове, нежели с реальным Горбачёвым. А действующий генсек, конечно, знает о готовящейся демонстрации на Крещатике, но в нерешительности молчит. Трудно представить, чтобы он грозил репрессиями партийному мастодонту Щербицкому.

Версию о том, что Горбачёв заставил Щербицкого вывести людей на улицу, спустя годы будет опровергать и Николай Рыжков: «Брехня все это. При всем моем неуважении к Горбачёву не мог он так сказать, не мог приказать. Киев доложил обстановку согласно выводам своих ученых… У них были свои приборы и методика вычисления уровня радиации. Роза ветров, а ее схемы того периода есть до сих пор, составленные учеными, шла на Белоруссию и Брянщину».

По словам Рыжкова, никто Москву из Киева даже не спрашивал, можно или нет проводить первомайскую демонстрацию. 

Уже на следующий день, 2 мая, на Чернобыльскую АЭС приезжает самая высокопоставленная делегация: Лигачёв, Рыжков, Чебриков, Щербицкий и Ляшко. Выступает союзный министр энергетики Майорец: «Мы примем все меры и к октябрю этого года запустим четвертый энергоблок, а к декабрю — пятый!» — рапортует он. Почти всем понятно, что это бред, но ни один человек вслух не протестует. «О чем он говорит? — шепчет Рыжкову глава украинского правительства Ляшко. — О каких вводах может идти речь, когда десятикилометровая зона поражена радиацией недопустимого нормативами уровня?» День жаркий, Щербицкий сидит у распахнутого окна, курит сигарету за сигаретой и плачет: у него аллергия на весеннее цветение. 

Неделю спустя партийное руководство Украины решает, что из Киева и области надо эвакуировать детей, поэтому учебный год закончится раньше, уже 15 мая. Щербицкий поручает главе Верховного Совета Украины Валентине Шевченко связаться с руководителями южных областей и выделить места в санаториях, домах отдыха, летних лагерях для детей из Киевской, Черниговской и Житомирской областей. Правда, сказать начальству о такой инициативе Щербицкий боится. 9 мая ему звонит Горбачёв и спрашивает, как дела в Киеве. Первый секретарь решает все свалить на женщину: «Валентина Семеновна подняла панику, и мы все ей поддались». Мол, эвакуация детей — это самоуправство Шевченко. 

После разговора Щербицкий рассказывает чиновнице, что только что подставил ее перед генсеком. Она рыдает и спрашивает, что же теперь делать. «Вывозить, — отвечает Щербицкий. — За детей никто не накажет». В течение месяца из Киева и окрестностей отправят на лето в другие регионы больше 300 тысяч детей.

Советник генсека по космосу Роальд Сагдеев рассказывает, что в его кругу поведение Горбачёва после аварии сравнивают с реакцией Сталина на нападение Германии на СССР в июне 1941-го. Как вспоминал Анастас Микоян, Сталин тогда уехал из Кремля на дачу и несколько дней не появлялся на людях. Тогда подчиненные отправились к нему — просить, чтобы он вернулся и принял на себя руководство страной. Когда они вошли, Сталин «вжался в кресло» (Микояну показалось, что Сталин ждал ареста), вопросительно глядя на визитеров: зачем приехали? По словам Сагдеева, публичное молчание Горбачёва все его окружение истолковало однозначно: генеральный секретарь растерян, не может справиться с ситуацией и не знает, как себя вести. 

Только 14 мая впервые за все время, прошедшее после аварии, Горбачёв появляется на телеэкранах с обращением по поводу Чернобыльской АЭС. 

Запоздалое выступление Горбачёва содержит несколько тезисов. Сначала он рассказывает советским гражданам краткое содержание всех предыдущих недель: признаёт, что на Чернобыльской АЭС взорвался реактор и случился радиоактивный выброс, что в момент аварии погибли двое, но за прошедшие недели от лучевой болезни умерли еще семь человек. Главная мысль Горбачёва: было сделано все возможное, все действия по ликвидации последствий были верными. 

Затем Горбачёв обрушивается на западные СМИ: «Правительства, политические деятели, средства массовой информации некоторых стран НАТО, особенно США… развернули разнузданную антисоветскую кампанию. О чем только не говорилось и не писалось в эти дни — о «тысячах жертв», «братских могилах погибших», «вымершем Киеве», о том, что «вся земля Украины отравлена»… В общем, мы столкнулись с настоящим нагромождением лжи — самой бессовестной и злопыхательской. <…> Им нужен был повод для того, чтобы, уцепившись за него, попытаться опорочить Советский Союз… и одновременно смягчить растущую критику поведения США на международной арене, их милитаристского курса». Заканчивает Горбачёв обращением к Рейгану: мол, он готов встретиться в столице любого европейского государства или, скажем, в Хиросиме и договориться о запрете ядерных испытаний.

21 мая 1986 года Андрею Сахарову исполняется 65 лет. Он празднует в Горьком — в компании своих коллег-физиков, приехавших к нему из Москвы. От них он узнаёт некоторые подробности аварии и раскаивается в своей наивности. 

Елена Боннэр и ее дети в этот момент в Вашингтоне. Там в честь дня рождения Сахарова устраивают несколько мероприятий: на одно, в Капитолии, приглашены конгрессмены, сенаторы, американские правозащитники, много прессы — вместо именинника чествуют его жену. Другое — годовое собрание американской Академии наук, вечеринка проходит в саду на свежем воздухе. Прямо во время ужина Боннэр замечает, что американские ученые о чем-то шушукаются. Она спрашивает, что случилось, и ей показывают спутниковые снимки горящего реактора и рассказывают о зафиксированном в европейских странах подъеме уровня радиации.

Конец каникул

Как раз летом 1986 года Виктора Цоя и его группу приглашают в Киев сниматься в кино. Студент кинематографического вуза Сергей Лысенко хочет снять дипломную картину на музыку Цоя с ним и другими музыкантами в главных ролях. Все уже знают о том, что произошло в Чернобыле, поэтому музыканты немного побаиваются ехать в украинскую столицу. Но всё же едут. По сути, это даже не фильм, а четыре смонтированных вместе клипа «Кино». Причем это странные клипы. Например, в какой-то момент Цой в одежде лежит на операционном столе, а его музыканты изображают врачей, которые его режут. 

Съемки в Киеве проходят очень странно — вокруг совсем нет детей, а у всех людей ощущение наступившего апокалипсиса. «Когда тебе говорят, что нет никакого смысла переживать, ты понимаешь, что пизда. Говорят, что нужно сохранять спокойствие, ты понимаешь, что пора паниковать», — будет рассказывать партнер Цоя по съемкам артист Алексей Ковжун.