Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 60)

В июне Горбачёв выполняет свое обещание: на очередной сессии Верховного Совета председателем Президиума избирают именно Громыко, он становится формальным главой Советского государства. Кресло министра иностранных дел освобождается. Правда, Громыко, руководивший МИДом 28 лет, уверен, что посадит в него своего человека. И рекомендует первого зама — Георгия Корниенко. Но Горбачёв хорошо помнит старую обиду — как Корниенко не поехал с ним в Лондон. И в этот момент Горбачёв впервые в новой должности решается на смелый самостоятельный кадровый поступок. Он назначает министром иностранных дел руководителя Грузии Эдуарда Шеварднадзе — человека, не имеющего никакого внешнеполитического опыта. Горбачёв знает Шеварднадзе с юности: они одновременно возглавляли комсомольские организации своих регионов. Громыко в ярости. Шеварднадзе в шоке. «Все что угодно мог ожидать, только не это. Я должен подумать. И вы еще должны подумать. Я не профессионал… Грузин… Могут возникнуть вопросы», — говорит он. (Стоит отметить, что акцент Шеварднадзе еще сильнее и заметнее, чем говор генсека.)

Решение Горбачёва, конечно, неожиданное, но все-таки он взял не человека со стороны. Шеварднадзе — партийный аппаратчик со стажем, он кандидат в члены политбюро, 30 лет руководил Грузинской ССР. Приглашать на работу людей без солидного стажа в партийном аппарате генсек пока не решается. 

Хотя вообще-то у Горбачёва есть люди вовне, к которым он прислушивается: он начинает собирать вокруг себя московскую интеллигенцию, руководителей научных институтов. Его регулярные собеседники — глава Института мировой экономики и международных отношений Александр Яковлев, директор Института востоковедения Евгений Примаков, а еще физики: замдиректора Курчатовского института Евгений Велихов и директор Института космических исследований Роальд Сагдеев. Но он продвигает их очень аккуратно, стараясь не нарушить партийные традиции. 

В целом же обновление состава политбюро проходит по-лигачёвски: новый второй секретарь ЦК подбирает только проверенных партийных товарищей. В следующие годы к политбюро присоединятся ленинградский первый секретарь Зайков, белорусский первый секретарь Слюньков и новый куратор сельского хозяйства Никонов — люди очень далекие от Горбачёва и совершенно не понимающие, в чем его замысел. (По иронии судьбы фамилии членов политбюро рифмуются: Горбачёв — Лигачёв, Воротников — Зайков — Рыжков — Слюньков, поэтому в народе новое руководство партии воспринимается как один большой невыдуманный анекдот.)

У Горбачёва нет советников, с которыми бы он работал до избрания генсеком, — вообще никого, кроме жены Раисы. Более того, у него нет никаких единомышленников — просто потому, что у него нет никаких убеждений. Так устроено советское руководство: партийным деятелям не положено иметь собственную точку зрения, они всегда колеблются вместе с генеральной линией партии. В этой системе власти наверх пробираются только самые усердные и лояльные исполнители, но вовсе не интеллектуалы. Наличие собственных убеждений высокопоставленному чиновнику противопоказано — хотя бы потому, что высокообразованный и рефлексирующий человек вряд ли смог бы без отвращения слушать многочасовые речи, восхваляющие генерального секретаря, партию, коммунизм и великого Ленина, и произносить что-то подобное сам. А этого партийный церемониал требует на постоянной основе. Поэтому успешные партийные чиновники — это всегда те, кто умеет вовремя отключить мозг, не испытывать угрызений совести, покорно соглашаться с бредом, который несут с трибуны пожилые начальники, аплодировать им (часто стоя) или, наоборот, с готовностью обличать своих недавних приятелей, если они проявили независимость суждений. Горбачёв идеально играл по всем этим правилам всю жизнь: произносил речи, аплодировал, не задумывался. И только оказавшись на вершине власти, он обнаруживает, что генеральному секретарю положено иметь свою позицию, собственное мнение по всем вопросам. Это непросто, но Горбачёв начинает это мнение спешно вырабатывать. 

У него есть несколько источников для вдохновения. Первый из них — это Владимир Ленин. Горбачёв считает, что в Советском Союзе не построен настоящий социализм, потому что учение Ленина извратили, неправильно истолковали и забыли. И стоит только вернуться к истинному, чистому Ленину, все сразу встанет на свои места. В этом Горбачёв, конечно, новатор. Все коммунисты СССР в обязательном порядке то и дело цитируют Ленина на партсобраниях, но на самом деле труды основателя СССР уже давно никто не читает. А Горбачёв берется повторно штудировать полное собрание сочинений Ильича (так ласково называют Ленина советские коммунисты). Подруга жены генсека Раисы, Лидия Будыка, будет вспоминать, как однажды, зайдя в гости к Горбачёвым, заметила на столе тома сочинений Ленина с многочисленными закладками и пометками. Она не может поверить своим глазам и переспрашивает у первой леди: неужели Михаил Сергеевич правда это изучает? Но генсек отвечает ей сам: «Знаешь, Лида, почитала бы ты переписку Ленина с Каутским, это поинтереснее любого детектива». Во всех своих публичных выступлениях Горбачёв подчеркивает, что он вовсе не реформирует советскую систему, не привносит туда что-то новое, а, наоборот, возвращает к первоначальному замыслу Ленина.

Другой источник — это личный опыт. У Горбачёва он довольно специфический. Бо́льшую часть жизни Горбачёв провел в Ставропольском крае, делал карьеру. У него нет друзей — он даже не взял с собой в Москву никого из подчиненных. Единственный его близкий советчик и единомышленник — жена. У них есть традиция: каждый вечер, после работы, они гуляют — и Горбачёв рассказывает жене обо всех политических проблемах, с которыми столкнулся. 

Уже став генсеком, Горбачёв пытается подобрать себе помощников, с которыми ему было бы комфортно работать. Так рядом с ним появляется Анатолий Черняев. Сотрудник международного отдела ЦК КПСС с 1961 года, он больше двадцати лет писал речи советским лидерам и занимался отношениями с зарубежными компартиями. Черняев относится к своей работе с большим скепсисом, значительная часть кажется ему бессмысленной. Поэтому, когда он узнаёт об избрании Горбачёва, он искренне счастлив. В первую очередь Черняев надеется на то, что теперь начнется какая-то настоящая жизнь, а не вечные бесполезные и бессмысленные цитирования классиков марксизма-ленинизма. Наконец, узнав генсека чуть ближе, Черняев приходит к удивительному выводу: по его мнению, Горбачёв (в отличие от многих коллег и предшественников) понимает, что «враждебный империалистический мир», который так клеймит советская пропаганда, на самом деле сложная совокупность разных государств и обществ, которые «явно не готовятся к нападению на Советский Союз». 

А еще Черняев замечает у Горбачёва интересное свойство, возможно почерпнутое им у жены-философа, — отвращение к насилию. Позже один из знакомых Горбачёва будет говорить так: «Он знал, что жена не ляжет с ним в постель, если у него будут руки в крови». 

«Самый счастливый день в вашей жизни прошел»

В июне 1985 года Гарри Каспаров, считающий, что с ним поступили несправедливо и, возможно, что у него украли победу, совершает немыслимый для советского шахматиста шаг: дает интервью немецкому журналу Der Spiegel, не посоветовавшись ни с кем из начальства. В интервью он клеймит и советскую шахматную федерацию, и ФИДЕ, заявляет, что больше не считает Карпова чемпионом мира. А еще он высказывает уверенность в том, что, хоть матч за титул чемпиона мира и назначен на сентябрь, Анатолий Карпов и его покровители сделают все, чтобы его сорвать.

Советские спортивные чиновники возмущены. На 9 августа назначено специальное заседание Шахматной федерации СССР, на котором должно обсуждаться «антигосударственное поведение» Каспарова. Тот понимает, что проблемы неизбежны, и звонит Гейдару Алиеву, однако в приемной члена политбюро его успокаивают, говорят, что ситуация сложная и все скоро поменяется. 

Действительно, как раз в это время новый генсек затевает постепенную смену команды. В отставку отправляют недавнего гонителя Каспарова, завотделом пропаганды Бориса Стукалина, на его место назначен Александр Яковлев, бывший посол СССР в Канаде, который недавно был посредником в переговорах между Горбачёвым и Громыко. Яковлев переезжает в кабинет на Старой площади, просматривает дела, которые достались ему в наследство от предшественника, и обнаруживает папку «Каспаров». Он видит, что все уже решено: шахматист Каспаров должен быть дисквалифицирован за поведение, порочащее Шахматную федерацию СССР и весь советский спорт. Однако Яковлев с решением, принятым до него, не согласен. Он берет «дело Каспарова» и идет с ним к Горбачёву. «Может быть, нам не надо вмешиваться? Пусть играет в шахматы?» — спрашивает он у генсека. «Пусть играет в шахматы», — соглашается Горбачёв. 

Утром 9 августа Каспаров с азербайджанской делегацией прилетает в Москву, на заседание президиума Шахматной федерации СССР. Происходит традиционное советское заседание: зал, президиум, стол с красным сукном. Судя по суровым лицам участников, ожидается судилище: все уверены, что Каспарова дисквалифицируют. Однако неожиданно они ограничиваются предупреждением и рекомендацией не давать интервью западным СМИ без согласования с начальством.