Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 59)
Сотрудница ОВИРа несколько раз убегает позвонить по телефону. В итоге Боннэр, так и не сдав документы, уходит: «Я понимаю, что мы победили. Уже чувствую, что он будет дома». Действительно, через день Сахарова привозят из больницы.
Муж уговаривает жену: не надо фокусничать, надо 25-го ехать. «Двадцать пятого? Хорошо, 25 ноября и поеду». На следующий день они вдвоем идут в ОВИР. Крики, скандал, телефонные звонки, Боннэр отказывается стоять в очереди. «Елена Георгиевна, вы вообще никуда не поедете с вашим поведением», — говорит ей сотрудник ОВИРа. Но все ее требования выполнены. От купленного ей билета в Москву Боннэр отказывается, говорит, что в помощи КГБ не нуждается, до Москвы доедет за свой счет.
В оставшийся месяц Елена Боннэр готовит мужа к самостоятельной жизни: составляет ему краткую кулинарную книгу — как делать гречневую кашу, варить мясо, готовить щи и борщ, покупает едва ли не сотню носков. 25 ноября Боннэр прилетает в Москву и обнаруживает, что их квартира на Садовом кольце в полном запустении: окна распахнуты, внутри живут птицы.
Спустя несколько лет Боннэр получит письмо от одной из медсестер, которая участвовала в насильственном кормлении Сахарова. Та напишет, что очень уважает и Сахарова, и Боннэр и благодарит судьбу за то, что она свела ее с таким великим человеком.
Впрочем, не всем советским диссидентам везет так, как Сахарову. Украинский поэт Василь Стус тоже объявляет голодовку — только он находится в тюрьме под Пермью. Ему запрещают писать стихи и отправлять их родным, и он протестует против жестокого обращения. 4 сентября 1985 года он умирает в карцере.
Стуса хоронят в безымянной могиле на территории колонии. Уже через четыре года его торжественно перезахоронят в Киеве, потом посмертно реабилитируют и даже присудят ему госпремию УССР.
«Куда уж ближе»
В мае 1985 года 29-летний экономист Анатолий Чубайс идет по Невскому проспекту в Ленинграде. Перед площадью Восстания он вдруг замечает столпотворение. Он не понимает, почему в рабочие часы среди бела дня в городе возникла такая толпа, и расспрашивает прохожих. Кто-то говорит, что приехал новый генеральный секретарь Горбачёв, неожиданно вышел на площадь и общается с народом — отвечает на вопросы желающих. Чубайс не верит, но все-таки пытается пролезть в самую гущу. Ему очень хочется добраться до Горбачёва и поговорить с ним. Но это, конечно, нереально — протолкнуться невозможно.
Прохожие Чубайса не обманули — генсек действительно решился на смелый экспромт. Около получаса он стоит в толпе и говорит с ленинградцами. «Будьте ближе к народу, и мы вас не подведем», — кричит ему одна женщина. «Куда уж ближе», — со смехом отвечает Горбачёв. Все хохочут.
Все это время Горбачёва сопровождают несколько телеоператоров, которые стараются снимать его издалека или слева так, чтобы в кадр не попало родимое пятно на лысине. Замглавы Гостелерадио СССР Леонид Кравченко распоряжается смонтировать разговор Горбачёва с толпой. Видео получается превосходным: молодой и энергичный генсек выглядит как рок-звезда в окружении поклонников. Невозможно поверить, что так бывает: после череды малоподвижных престарелых вождей — живой человек, который общается с людьми на нормальном языке. Кравченко показывает запись самому Горбачёву и его жене — Раиса не может сдержать слез. «Надо, чтобы все это увидели», — говорит она, и тем же вечером полную версию выхода Горбачёва в народ показывают в программе «Время». Чубайс по телевизору смотрит разговор, в котором пытался поучаствовать, и так же, как и миллионы советских телезрителей, он потрясен.
Впрочем, влюбленность советских телезрителей в Горбачёва продлится недолго. Только первые месяцы его способность говорить «без бумажки» будет восприниматься как чудо. Пройдет немного времени, и немощных Брежнева и Черненко все забудут — и тогда новый генсек будет восприниматься как человек, который очень много говорит: долго, страстно, но совершенно непонятно. Большинство телезрителей будут считать, что это просто пустая демагогия. Но в речи Горбачёва есть еще одна проблема: у него очень сильный южный акцент. Подобным образом говорят в Украине или на юге России. Советский Союз в этом смысле совсем не толерантная страна: нормой считается такой русский язык, на котором общаются в Ленинграде и Москве, а любой акцент считается постыдным. Поэтому то, что Горбачёв никогда не пытался избавиться от своего деревенского произношения, всех удивляет. Более того, Горбачёв еще очень часто ставит неправильные ударения даже в самых простых словах (в сложных — еще чаще), иногда он и вовсе изобретает свои, не существующие в русском языке термины. Это, конечно, создает имидж вовсе не молодого интеллектуала, а скорее выскочки-деревенщины, который любит выступать, но не всегда понимает, о чем говорит.
Две самые известные ошибки Горбачёва: слова «нáчать» и «углýбить». Ближайший соратник Горбачёва Александр Яковлев (носитель другого, северорусского, но тоже деревенского акцента) будет со смехом рассказывать такой стишок про генсека:
Наша Рая громко плачет,
Ее Миша разлюбил.
С ней он может только нáчать,
А углýбить нету сил.
Над произношением Горбачёва скоро начнут смеяться. Про него будут придумывать анекдоты, потом на телевидении появятся пародисты, имитирующие его манеру говорить. Невозможно себе представить, чтобы подобным образом публично высмеивали любого другого советского лидера.
Молодой папа
Уже в первые месяцы после прихода к власти в лексиконе Горбачёва появляется важное слово: «перестройка». Оно всем нравится, хотя никому не понятно, что это значит. Именно это слово станет девизом всей деятельности Горбачёва, символом всех будущих перемен в СССР.
Возглавив партию, Михаил Горбачёв начинает постепенно избавляться от старых брежневских членов политбюро — правда, заменить их ему почти некем. В июне он отправляет на пенсию еще относительно молодого члена политбюро Григория Романова, своего недавнего соперника. В сентябре — главу правительства Николая Тихонова, на его место назначает Николая Рыжкова. В декабре прощается с хозяином Москвы Виктором Гришиным. Впрочем, его он заменяет не своим человеком (таких просто нет), а тем, кого подбирает Егор Лигачёв. А главный кадровик партии рекомендует на эту должность энергичного чиновника из Свердловска (так в советские годы называется Екатеринбург) Бориса Ельцина.
Лигачёв много лет руководил другой областью — Томской, в Сибире. Он считает, что Ельцин очень эффективный управленец, как раз тот, кто нужен для «ускорения», о котором так много говорит Горбачёв. Впрочем, Николай Рыжков тоже из Свердловска, был директором крупнейшего завода области, «Уралмаша», давно знает лигачёвского выдвиженца. И он резко против: «Хлебнете горя с ним», — говорит Рыжков. Но Лигачёв настаивает.
Борис Ельцин к этому моменту восемь лет возглавляет Свердловскую область. Ему 54 года, он настоящий хозяин своего региона, при этом очень амбициозный. По его собственным воспоминаниям, 3 апреля 1985 года он едет в машине, когда вдруг раздается звонок (телефон в машине — признак невероятного могущества по тем временам). Из Москвы приглашают перейти на работу в ЦК — начальником отдела строительства. Ельцин обиженно отказывается, начальник отдела — это очень маленькая для него должность. Все его предшественники переходили в Москву на должность секретарей ЦК — вот это было бы настоящее повышение.
На следующий день ему звонит Лигачёв, который поначалу уговаривает, а потом заявляет: политбюро решило, и вы, как коммунист, обязаны подчиниться и ехать в столицу. «Ну что ж, тогда еду», — обреченно отвечает Ельцин.
В воспоминаниях он будет описывать, насколько ему грустно: он провел в Свердловске всю жизнь, ему 54 года, у него две дочери, внучка. Он совсем не понимает, насколько новая жизнь начнется в Москве. Он напишет, что, как и все остальные граждане СССР, относится к москвичам с огромным предубеждением: мол, они высокомерные снобы, и вообще, Москва — потемкинская деревня, красивая витрина, которую показывают иностранцам.
В Москве Ельцину дают квартиру в центре на улице Горького (сейчас — Тверская) и дачу, но, поскольку он еще не большой начальник, он делит ее с другим заведующим отделом в ЦК и его семьей. Это Анатолий Лукьянов, приятель Горбачёва, который помогал писать ему «тронную» речь. Именно Лукьянов скоро станет противником Ельцина и окажется последним главой советского парламента.
Впрочем, Ельцин недолго занимает рядовую должность в ЦК. Через три месяца он становится секретарем ЦК по строительству, а еще через пять — новым московским первым секретарем. Ельцин отлично понимает, какую задачу ставит ему генсек: «бороться с мафией… капитально поменять кадры… <…> свалить команду Гришина» — так напишет он в воспоминаниях.
Самый неудобный для Горбачёва член политбюро — это Андрей Громыко, министр иностранных дел. С одной стороны, генсек чувствует себя обязанным, ведь именно Громыко — его важный союзник, он поддержал его в борьбе за власть в решающий момент. С другой стороны, Горбачёву совсем не нравится стиль Громыко, он хочет проводить прямо противоположную внешнюю политику. Громыко — дипломат еще сталинской школы, Mr. Nyet. Он считает, что говорить можно только с позиции силы — или, если что, можно и вообще не говорить. Горбачёв же хочет вести диалог по-новому, Громыко ему мешает. В свою очередь, Горбачёв вызывает все большее раздражение у Громыко: он жалуется сыну, что генсек берется за много дел сразу, не заканчивает ни одного, а уже хватается за что-то еще.