Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 46)

«Коммунизм неизбежен»

Примерно в то время, когда Володя Путин знакомится с девушкой Людой, а Боба Гребенщикова исключают из комсомола, их ровесник Гриша Явлинский направляется работать по распределению в Западную Сибирь. Вообще-то он родился во Львове, в Западной Украине, но уехал оттуда учиться в Москву — в Московский институт народного хозяйства имени Плеханова. По окончании аспирантуры Министерство угольной промышленности направляет его в шахтерский город Ленинск-Кузнецкий в Кемеровской области. 

«Я там впервые увидел, как люди живут. Я этого просто раньше не знал. А там — такая картина. Жара, градусов сорок, я иду по улице, — будет вспоминать Явлинский, — «стекляшка» стоит — это такое кафе, где все пьют водку. А навстречу мне по этой самой улице — похоронная процессия, люди несут гроб. Кругом пыль. И напротив этой «стекляшки» висит транспарант: «Коммунизм неизбежен». Я никогда в жизни этого не забуду». 

Неудивительно, что Явлинский ничего подобного раньше не видел. Он вырос в обеспеченной еврейской семье во Львове — городе, который еще до 1939 года был польским и перешел к СССР только по пакту Молотова — Риббентропа. Снабжение там было значительно лучше, чем во многих городах СССР.

Явлинский специалист по труду, в Западной Сибири его обязанность — составлять схемы рабочего дня шахтеров, мастеров, инженеров, чтобы определить их квалификационные требования. И он в ужасе. 

Отбыв там положенные два года, он возвращается в Москву — в Научно-исследовательский институт труда. «Коммунистическое руководство страны ищет модель, при которой экономика должна работать, — будет вспоминать он. — Они придумывают всякие фонды экономического стимулирования, способы премирования и так далее. А я видел, что людям это совершенно неинтересно. Никак. У них абсолютно запрограммированная жизнь. Они могут работать хорошо или работать плохо, от этого ничего не изменится. То есть вся жизнь — тупик».

Тем не менее он выполняет задание — пишет исследование, в котором приходит к выводу: эта система функционировать не будет, либо нужно вернуться к сталинской схеме и заставить всех трудиться из страха, либо надо дать людям свободу. «У меня там шла речь о свободе предприятий», — отмечает он.

Его работу печатают под грифом «для служебного пользования» — это значит очень ограниченным количеством экземпляров. Через месяц его вызывают к высшему начальству. 

— Это вы написали? — начинает его допрашивать замминистра.

— Да.

— Такие вещи пишут только в ЦРУ. На кого вы работаете?

— Ни на кого.

— У нас такого не может быть, вот такой писанины. Вы на кого работаете? — выходит из себя чиновник. 

— Я как вижу, так и написал, — настаивает 29-летний Явлинский.

Вспыхивает скандал: ему грозят исключением из партии, но оказывается, что он не член партии. От него требуют найти все напечатанные экземпляры и вернуть в спецотдел, то есть офицеру КГБ. Он пытается разыскать все 600 штук. Например, идет к своему бывшему институтскому преподавателю Леониду Абалкину, известному экономисту, и упрашивает его отдать свою копию.

«Что это за безобразие. Я разберусь», — обещает Абалкин. 

В итоге Явлинский собирает все экземпляры, но с тех пор его примерно два раза в неделю вызывают в КГБ и уныло мучают одними и теми же вопросами: «Кто вас надоумил такое написать? Ну не может быть, чтобы вы сами это придумали. У вас такой папа, такая мама. Вон мама преподает в вузе, ваш папа — ветеран войны, орденоносец. Не могли же вы сами такое сочинить».

Потом ему начинают подсказывать варианты ответов: «Может, директор вашего института? Или замдиректора?»

«Да кто меня попросил? Маркс и Энгельс!» — услышав вопрос в сотый раз, горячится он.

«Еще одна такая шутка, и ты отсюда не выйдешь», — спокойно сообщает офицер КГБ.

Так продолжается полгода — до тех пор, пока однажды тот самый гэбэшник вдруг не говорит: «Уходите отсюда, забудьте все, что здесь было. И если кому-нибудь когда-нибудь расскажете, вы об этом очень сильно пожалеете».

Григорий очень удивлен. Он идет обратно в институт и по дороге слышит разговоры прохожих. Они обсуждают, что умер Брежнев.

Вскоре его вызывает к себе замдиректора: «Вот теперь смотри: ты либо станешь очень известным экономистом, либо сядешь. Будь готов и к тому и к другому».

Воры в законе

В 1982 году в Тбилиси, столице Советской Грузии, происходит удивительное мероприятие: съезд всех главных гангстеров Советского Союза, лидеров всех основных преступных группировок — они называются «воры в законе». Эти люди играют огромную роль, они хранители преступных традиций.

В СССР преступный мир — это особая культура, уходящая корнями еще в сталинский ГУЛАГ, в период, когда через тюрьмы и лагеря прошла значительная часть населения страны. «Полстраны — преступники. Полстраны — охранники» — так опишет чуть позже этот феномен поэт Роберт Рождественский. 

Советский криминальный мир имеет собственные неписаные законы — там живут «по понятиям». Этот кодекс предполагает абсолютное неприятие советского строя: считается, что настоящие, идейные воры не должны служить в армии, работать, не могут иметь собственности или вступать в какие-либо отношения с государственными институтами. Образ такого свободолюбивого уголовника в СССР романтизирован — этому способствуют очень популярные блатные песни. Никогда не сидевший в тюрьме Владимир Высоцкий — один из классиков этого жанра. 

Но в 1982 году на сходке в Тбилиси один из самых авторитетных королей преступного мира СССР предлагает пересмотреть эти правила. Он говорит, что в стране расцвела коррупция, многие партийные чиновники превратились в мафиози, настоящие гангстеры не должны игнорировать этот процесс. Они должны взять его под контроль. 

Этого «крестного отца», который хочет превратить советских уголовников в воротил теневой экономики, зовут Джаба Иоселиани. У него удивительная биография: он попал в тюрьму еще при Сталине и искренне, как полагается советскому зэку, ненавидел «усатого диктатора».

«У меня в юности не было иной дороги — или тюрьма, или комсомол. В комсомол я не мог вступить органически, я видел, что… вся шваль лезла в комсомол. <…> Даже в монастырь нельзя было податься, потому что монастырей не было. Куда было идти? А там улица, романтика. Мне 15 лет было, надо было уши надрать, а мне 5 лет дали». 

После нескольких сроков он, окончив школу и университет, в 48 лет защитил кандидатскую диссертацию и стал драматургом и театроведом, при этом не прекращая основной, то есть криминальной, деятельности. В Грузии конца 70-х он организовал схему продажи грузинских фруктов и овощей по всему СССР — казалось бы, ничего незаконного, но любая торговля в обход государства, как и вообще любая предпринимательская деятельность, в Союзе считается преступной. 

Иоселиани, по сути, не просто вор в законе, а руководитель подпольной корпорации. Он считает, что криминальный мир должен отказаться от прежних принципов и начать сотрудничать с коррумпированными чиновниками, с милицией, должен подмять под себя весь нелегальный бизнес.

Но далеко не все согласны. Самый авторитетный советский вор в законе Вася Бриллиант категорически против. Он придерживается старой морали: связываться с государством и его представителями — западло. 

Фактически в этот момент преступный мир Советского Союза раскалывается, и Грузия во главе с Иоселиани отделяется и начинает жить по новым, коммерческим законам. Это значительная перемена, ведь в Грузии к тому моменту находится до трети всех советских воров в законе. 

Через три года, в 1985 году, Вася Бриллиант умрет, и очередная воровская сходка в 1986 году — снова в Тбилиси — пересмотрит прежнее решение. Джаба Иоселиани возьмет верх. По сути, он станет советским Лаки Лучано: совершит революцию в криминальном мире СССР и даже больше — начнет поход советских криминальных авторитетов во власть. 

Пышные похороны

В середине 1981 года члены политбюро начинают обсуждать, как хоронить гибнущих в Афганистане солдат. Глава правительства Тихонов предлагает выделять каждой семье по 1000 рублей для установки надгробий на могилах (это огромная сумма). Главный идеолог партии Михаил Суслов, второй человек в стране, против: «Если сейчас мы будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробиях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно».

Глава КГБ Андропов согласен: «Конечно, хоронить нужно с почестями, но увековечивать их память пока рановато». «Следовало бы подумать и об ответах родителям, дети которых погибли в Афганистане, — резюмирует Суслов. — Здесь не должно быть вольностей. Ответы должны быть лаконичными и более стандартными».

В советской прессе первое сообщение о том, что страна ведет войну, появляется только к лету 1980-го. 23 июня, когда стотысячная группировка уже вовсю принимает участие в боевых действиях, советские газеты пишут: «Пленум ЦК полностью одобряет принятые меры по оказанию всесторонней помощи Афганистану в деле отражения вооруженных нападений и вмешательства извне, цель которых — задушить афганскую революцию и создать проимпериалистический плацдарм военной агрессии на южных границах СССР».