Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 28)
Но главное, чем отличается жизнь в советской провинции от московской, — это дефицит. В Ставрополе почти ничего нельзя купить: ни одежды, ни бытовой техники, ни даже многих продуктов. Горбачёву тоже все время приходится доставать какие-то дефицитные товары: то туфли для жены, то товары для школы дочке. Вся семья счастлива: «Наконец-то вырвалась из провинции» — так будет вспоминать свои ощущения Раиса.
Горбачёвы переезжают в Москву — и только там становится понятно, что их стиль жизни отныне полностью меняется. Им выделяют государственную дачу и квартиру, но возможности работать у Раисы больше нет: жены секретарей ЦК и членов политбюро этого никогда не делают. Новых друзей заводить тоже нельзя: все соседи — это коллеги мужа, общение с ними вне работы (тем более семьями) не приветствуется — это может вызвать ненужные подозрения, будто кто-то что-то замышляет. Зато Раиса должна регулярно принимать участие в мероприятиях с остальными кремлевскими женами.
«И на встречах в узком, личном кругу действовали те же правила «политической игры». Бесконечные тосты за здоровье вышестоящих, пересуды о нижестоящих, разговоры о еде». Единственное развлечение — это игра в карты, Раису это раздражает. На одном из мероприятий, где присутствуют несколько семей членов политбюро, включая маленьких внуков, Горбачёва делает замечание играющим детям: «Осторожно, разобьете люстру!»
«Да ничего страшного, — говорит хозяйка дома. — Государственное, казенное. Всё спишут».
«Зубы русоненавистников»
В 1975 году Солженицын впервые летит в Америку. Он выступает в конгрессе: одобряет американскую войну во Вьетнаме и призывает отказаться от поддержки СССР. В марте 1976 года он отправляется в Испанию. Диктатор Франко умер всего четыре месяца назад, в ноябре 1975-го. И бывший узник ГУЛАГа, который совсем недавно описывал в своем романе, как он ликовал, узнав о смерти Сталина, вдруг начинает расхваливать Франко и предостерегать Испанию «от слишком быстрого продвижения к демократии».
В апреле 1976 года Солженицын с семьей переезжает в США и покупает имение в штате Вермонт, где природа максимально напоминает среднюю полосу России.
Через два года он едет в Гарвард: его пригласили выступить на ассамблее выпускников. Там он произносит программную речь — обрушивается с критикой на западное капиталистическое общество и существующий в нем культ свободы и прав человека.
Сначала он упрекает Запад в «потере мужества» и в том, что он слишком сильно привык к бытовому комфорту: «Даже биология знает, что привычка к высокоблагополучной жизни не является преимуществом для живого существа». Солженицын, например, обвиняет США в том, что они струсили и не довели до победного конца войну во Вьетнаме.
Он считает, что западная демократия слишком увлеклась правами человека и это вредит ей: «Защита прав личности доведена до той крайности, что уже становится беззащитным само общество от иных личностей, и на Западе приспела пора отстаивать уже не столько права людей, сколько их обязанности… Запад наконец отстоял права человека, и даже с избытком, но совсем поблекло сознание ответственности человека перед Богом и обществом».
Главная проблема, которую видит Солженицын: демократия мешает настоящим лидерам, связывает их по рукам и ногам, зато благоприятствует посредственности. «Государственный деятель, который хочет для своей страны провести крупное созидательное дело, вынужден двигаться осмотрительными, даже робкими шагами, он все время облеплен тысячами поспешливых (и безответственных) критиков, его все время одергивает пресса и парламент. Ему нужно доказать высокую безупречность и оправданность каждого шага. По сути, человек выдающийся, великий, с необычными неожиданными мерами, проявиться вообще не может — ему в самом начале подставят десять подножек. Так под видом демократического ограничения торжествует посредственность».
А еще 59-летнему Солженицыну совсем не нравится западная культура, и он порицает ее почти теми же словами, какими делают это советские партийные работники: «Свобода разрушительная, свобода безответственная получила самые широкие просторы. Общество оказалось слабо защищено от бездн человеческого падения, например от злоупотребления свободой для морального насилия над юношеством, вроде фильмов с порнографией, преступностью или бесовщиной». По его мнению, жителям Советского Союза все это не нужно: «Душа человека, исстрадавшаяся под десятилетиями насилия, тянется к чему-то более высокому, более теплому, более чистому, чем может предложить нам сегодняшнее западное массовое существование, как визитной карточкой предпосылаемое отвратным напором реклам, одурением телевидения и непереносимой музыкой». Следует вывод: прожив пять лет на Западе и изучив его, Солженицын понимает, что ни в коем случае не хотел бы, чтобы Советский Союз после падения коммунизма пошел по западному, демократическому пути.
После выступления в Гарварде Солженицын становится объектом критики всех: и западной прессы, и эмигрантов из СССР, и тех диссидентов, которые остались в стране. И он продолжает отчаянно воевать и с теми и с другими.
В американской прессе его называют православным фашистом. Он в ответ пишет, что угодил меж двух жерновов: с одной стороны коммунистический Советский Союз, а с другой — либеральный Запад. И тот и другой ему одинаково враждебны: «Нельзя стать союзником коммунистов, палачей нашей страны, но и нельзя стать союзником врагов нашей страны».
Своими врагами Солженицын, очевидно, считает и своих недавних читателей-единомышленников, то есть советскую интеллигенцию. Ее он подозревает в преклонении перед Западом и предательстве истинной Руси. Для этих людей, некогда боготворивших его, он изобретает слово «образованщина». Он имеет в виду, что никакие они не интеллектуалы, просто получили какие-то знания и теперь претендуют на некое нравственное превосходство. До явного антисемитизма он пока не доходит, но намекает на то, что эти не понимающие и не любящие Россию интеллигенты, как правило, евреи.
Слова «русофобия», широко используемого в России XXI века, Солженицын ⓘ еще не знает, но активно вводит это понятие: «Зубы русоненавистников уже сейчас рвут русское имя. А что же будет потом, когда в слабости и немощи мы будем вылезать из-под развалин осатанелой большевицкой империи? Ведь нам не дадут и приподняться».
Тоталитаризм и мы
Солженицын совсем не одинок. Как раз в конце 1970-х националистические идеи становятся все более популярны в Советском Союзе.
21 декабря 1977 года в московском Центральном доме литераторов (ЦДЛ) проходит дискуссия «Классика и мы». На первый взгляд это рядовое собрание филологов, которые решили поговорить о русской литературе XIX века. Однако, поскольку реальное обсуждение политики и идеологии под запретом, дискуссия о книгах превращается в грандиозный политический скандал, который во многом определяет дальнейшую идеологическую борьбу в СССР и России.
Одним из первых ярких высказываний становится речь писателя Станислава Куняева. Он выступает, казалось бы, с невинным докладом: анализирует творчество Эдуарда Багрицкого, советского поэта, еврея из Одессы, творившего в 1920-е и 1930-е и прославлявшего революцию и Гражданскую войну. В 1970-е он считается советским классиком. Но в своем выступлении Куняев говорит о том, что Багрицкий — человеконенавистник, своими стихами воспевает убийство и насилие. А всё потому, что он еврей, объясняет Куняев, он ненавидит русских и мстит им за страдания своих предков. Самым ярким доказательством Куняев считает фрагмент из поэмы Багрицкого «Февраль»: в нем еврей-чекист насилует русскую девушку-проститутку. Автор доклада фактически видит в этом символ того, что евреи-большевики изнасиловали Россию.
Аудитория ЦДЛ в шоке. Такого откровенного антисемитизма публично в СССР, как правило, себе не позволяют. Куняев, не проговаривая этого напрямую, выступает одновременно с националистическим и с оппозиционным, антикоммунистическим манифестом. То есть по советскому канону Октябрьская революция священна, Ленин — мессия, его соратники — апостолы, Гражданская война 1918–1922 годов — героическая борьба за создание СССР и счастливое будущее. Но Куняев отвергает всю эту систему ценностей. Для него евреи-революционеры и евреи-чекисты — злодеи, главный символ зла — еврей Троцкий. А Гражданская война — акт изнасилования России и русских.
В этой картине мира объявленный Лениным и осуществленный еврейскими комиссарами красный террор — это фактически геноцид русского народа. А авангард, революционное искусство 1920-х, творчество Кандинского, Малевича, Маяковского, Мейерхольда — это террор против классической русской культуры. И в этом смысле спасителем выступает Сталин. Его Большой террор кажется Куняеву оправданным, потому что это месть за поруганную Россию. Именно Сталин уничтожил тех самых большевиков-революционеров, которые когда-то привели его к власти. Тысячи евреев-комиссаров, в том числе создатель ГУЛАГа Генрих Ягода, были расстреляны в 1937–1938 годах, Троцкий убит в Мексике в 1940-м. Поэт Багрицкий не дожил — умер в 1934 году, а то и он наверняка стал бы жертвой Большого террора.