Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 157)

Статья выходит 18 сентября — ее печатают отдельной брошюрой. Текст становится сенсацией — его все обсуждают. Это пик славы Солженицына на родине.

Текст начинается словами: «Часы коммунизма — свое отбили. Но бетонная постройка его еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами».

Первый тезис статьи: Советский Союз все равно развалится — и не надо его сдерживать.

«Нет у нас сил на Империю! — и не надо, и свались она с наших плеч! — пишет Солженицын. — Надо теперь жестко выбрать: между Империей… и духовным и телесным спасением нашего же народа». Однако дальше он подробно описывает, что он считает «нашим народом»: Россию, Украину, Беларусь и Казахстан. Эти четыре советские республики представляются автору единым целым, и их нужно сохранить, назвав их «Русь» или «Российский Союз». А все остальные одиннадцать республик СССР можно и нужно отпустить, даже если они этого не хотят.

Солженицын, конечно, считает себя антиимперцем. Он, например, напоминает: «Могла же Япония примириться, отказаться и от международной миссии, и от заманчивых политических авантюр — и сразу расцвела». Вспоминает и о том, что русские имперцы XIX века, настаивавшие на том, что Россия — «единая и неделимая», считали ее неотъемлемыми частями Польшу и Финляндию: «Но кто возьмется настаивать на этом сегодня? Неужели Россия обеднилась от отделения Польши и Финляндии?»

Важнейшая часть текста — это размышления автора о том, что русские и украинцы — одно и то же: «Сам я — едва не на половину украинец, и в ранние годы рос при звуках украинской речи. <…> Это все — придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком. Мы все вместе истекли из драгоценного Киева, «откуду русская земля стала есть», по летописи Нестора, откуда и засветило нам христианство. Одни и те же князья правили нами. <…> Народ Киевской Руси и создал Московское государство. В Литве и Польше белорусы и малороссы сознавали себя русскими и боролись против ополяченья и окатоличенья. Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как Воссоединение.

Сегодня отделять Украину — значит резать через миллионы семей и людей: какая перемесь населения; целые области с русским перевесом; сколько людей, затрудняющихся выбрать себе национальность из двух; сколькие — смешанного происхождения; сколько смешанных браков — да их никто «смешанными» до сих пор не считал. В толще основного населения нет и тени нетерпимости между украинцами и русскими. Братья! Не надо этого жестокого раздела! — это помрачение коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе попали в этот котлован — вместе и выберемся. 

<…> Конечно, если б украинский народ действительно пожелал отделиться — никто не посмеет удерживать его силой. Но — разнообразна эта обширность, и только местное население может решать судьбу своей местности, своей области».

Солженицын признаёт, что в случае разделения СССР России придется переселить обратно на родину многих русских, и задается вопросом: на какие деньги? Его предложение: перестать тратить на внешнеполитическое влияние, на военные нужды. «До каких же пор мы будем снабжать и крепить — неспособные держаться тиранические режимы, насаженные нами в разных концах Земли, — этих бездонных расхитчиков нашего достояния? — Кубу, Вьетнам, Эфиопию, Анголу, Северную Корею <…> До каких пор и зачем нам выдувать всё новые, новые виды наступательного оружия? да всеокеанский военный флот? Планету захватывать? А это всё — уже сотни миллиардов в год. И это тоже надо отрубить — в одночас. Может подождать — и Космос».

Он описывает также систему государственного устройства: собрать Всеземское собрание (по сути, съезд народных депутатов), которое выдвинет нескольких кандидатов в президенты (чтобы не отвлекать народ долгими праймериз), а потом уже всенародным голосованием должны быть избраны президент и вице-президент.

КГБ он требует закрыть: «Прозрачны их уловки, что именно сейчас они особенно нужны — для международной разведки. Все видят, что как раз наоборот. Вся цель их — существовать для себя, и подавлять всякое движение в народе. Этому ЧКГБ с его кровавой 70-летней злодейской историей — нет уже ни оправдания, ни права на существование».

При этом он еще раз подчеркивает, что его ценности вовсе не либеральные. Солженицын за традиционную семью: «Женщина — должна иметь возможность вернуться в семью для воспитания детей, таков должен быть мужской заработок».

Текст Солженицына производит сильное впечатление на многих. Восхищен даже новый пресс-секретарь Горбачёва Виталий Игнатенко, он говорит генсеку: «В истории останутся он да вы. Ленин уйдет, а вот вы оба там будете». Горбачёв недоволен и выступает на тему статьи «Как нам обустроить Россию?» на заседании Верховного Совета. Говорит, что писатель живет прошлым и проявил себя монархистом. Особенно возмущены текстом в Украине и Казахстане: украинцам автор отказал в праве на существование, а про Казахстан написал, что «огромная его территория нарезана была коммунистами без разума, как попадя: если где кочевые стада раз в год проходят — то и Казахстан». В Алма-Ате даже проходит акция протеста: «Комсомольскую правду» сжигают на площади.

Текст обсуждают и за пределами СССР. Журнал New Republic ставит на обложку портрет Солженицына в ленинской кепке, сравнивая выход его статьи с возвращением Ленина в Россию в апреле 1917-го. Правда, Солженицын не торопится приезжать.

Спустя несколько дней в Вермонт вновь звонит главный редактор «Комсомольской правды» — по заданию Горбачёва. «Важно, чтобы президент и великий писатель сохранили добрые отношения!» — говорит он. Солженицын уклоняется: «Как же их сохранить, если еще никаких и не было»? Вскоре Силаев присылает Солженицыну для ознакомления программу «500 дней».

Ельцин Солженицыну не звонит, но текст ему западает в душу. По воспоминаниям Галины Старовойтовой, тогда советника Ельцина по национальным вопросам, он загорается идеей воплотить в жизнь мысль Солженицына, поэтому периодически начинает зондировать почву в разговорах с руководителями Украины, Белоруссии и Казахстана: не хотят ли они создать новый союз четырех республик? Собеседники, скорее, ошарашены.

Демократ и партократ

21 сентября 1990 года все советские СМИ сотрясает срочная новость: Борис Ельцин попал в аварию. Возможно, это покушение на его жизнь, организованное КГБ. На второй план отходят и обсуждение экономических реформ в Верховном Совете, и статья Солженицына, и арест Новодворской.

Впрочем, выяснить обстоятельства несложно: в Советском Союзе уже появилось новое поколение журналистов, которые оперативно проводят расследование. Из протокола с места аварии все понятно. Ельцин ехал из дома на работу — в Верховный Совет России. Он сидел на заднем сиденье и, очевидно, потребовал, чтобы шофер поторопился. Тот в нарушение правил, выезжая из переулка на улицу Горького (сейчас Тверскую), пересек двойную сплошную и повернул налево. Очевидно, что такого маневра никто не ожидал, и поэтому в машину Ельцина врезался «запорожец» — как раз в ту дверь, со стороны которой сидел политик.

Андрей Васильев, журналист газеты «Московский комсомолец», пишет так: Ельцин не до конца определился, демократ ли он или партократ (этим словом в СМИ называют представителей советской номенклатуры). Если бы он был демократом, его машина повернула бы направо, доехала бы до Белорусского вокзала, там бы развернулась по правилам и поехала бы в противоположном направлении. А если бы он был партократом, то тогда гаишник перекрыл бы движение на улице и Ельцин беспрепятственно повернул бы налево через двойную сплошную. Но он не сделал ни того ни другого, поэтому и попал в аварию.

Вернувшийся из США Явлинский приходит к Ельцину домой — навестить пострадавшего в аварии начальника. Тот лежит в спортивном костюме на кровати. Явлинский сразу закидывает Ельцина вопросами по поводу тех решений правительства, которые были приняты в его отсутствие: «Этого же нет в программе. От этого будут расти цены, зачем вы это сделали, зачем вы принимаете решения, которых в программе нет?»

«Григорий Алексеевич, не волнуйтесь, мы потом всё вернем назад» — так, по словам Явлинского, отвечает Ельцин. Они заканчивают разговор. «Хорошо, что вы не болеете», — в шутку говорит экономист. «Почему вы думаете, что я не болею?» — удивляется глава Верховного Совета. «Да вы в кровати лежите, у вас на тумбочке ни одной таблетки нет, значит, вы не болеете», — смеется Явлинский.

Через два месяца он уйдет в отставку из правительства России, заявив, что оно все равно не собирается осуществлять программу «500 дней».

Революция на граните

2 октября 1990 года на главную площадь Киева — она тогда еще называется площадь Октябрьской Революции, а не майдан Незалежности — выходят около сотни студентов, в основном из киевских и львовских вузов. Они садятся прямо на гранитные плиты. Лидер студентов киевлянин Олесь Доний ожидает, что всех протестующих сразу же арестуют, и тогда по плану другая группа выйдет во второй день, а следующая — в третий. Дальше они переполнят киевские камеры предварительного заключения и привлекут к себе внимание других студентов — и те начнут всеобщую забастовку.