Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 108)
Все чаще выходят заметки, в которых Солженицына связывают с обществом «Память». Самого писателя такие спекуляции, конечно, возмущают. «Одни: вот Солженицын приедет и возглавит «Память» — и это приведет к диктатуре русского шовинизма в СССР. Другие: нет, он приедет — и обессилит ее, отнимет у нее умеренные здоровые элементы».
Солженицыну не доверяют и многие на Западе. К примеру, историк Ричард Пайпс, советник Рейгана по России, выступая в Гарварде, говорит, что если не поддержать Горбачёва, «то победит реакционное направление Солженицына».
Впрочем, главной угрозой нобелевский лауреат по-прежнему считает коммунизм, а не национализм и еще злится, что о нём говорят «как о политической игрушке, а не о писателе».
Члены политбюро, которые противятся возвращению Солженицына, почти никогда не обсуждают его творчество. А на Горбачёва некоторые его произведения производят колоссальное впечатление. Он признаётся Черняеву, что прочитал главу «Ленин в Цюрихе» из романа «Красное колесо» — о революции 1917 года. Ну конечно, генсеку было интересно, что Солженицын напишет про его, Горбачёва, кумира.
«Сильнейшая штука. Злобная, но талантливая», — с восхищением говорит он. Больше всего его поразило то, что, по словам Солженицына, у Ленина всего «одна четверть русской крови». Горбачёв заинтересовался, затребовал из архивов все данные о происхождении Ленина и, получив их, спрятал в дальний сейф. «На людей это ох как действует», — говорит Горбачёв Черняеву, повторяя тезис Солженицына о том, что среди предков вождя русской революции были евреи, шведы и калмыки.
В конце октября в Доме кино собирается всесоюзная конференция «Мемориала». Участники, конечно, вспоминают о Солженицыне и собираются проголосовать за обращение к властям с требованием вернуть ему гражданство. И тут вдруг на трибуну выходит заместитель главного редактора «Литературной газеты» по фамилии Изюмов со словами: «Может быть, я разглашаю редакционную тайну, но скажу: у нас уже набран материал, что Солженицын долгие годы сотрудничал с НКВД, и вот скоро газета напечатает разоблачение».
В этот момент к трибуне выбегает давняя подруга писателя Лидия Чуковская, дочь легендарного поэта Корнея Чуковского, вырывает у спикера микрофон и кричит: «Вон отсюда!»
Зал ее поддерживает. «Долой! Вон! Прочь! Негодяи!» — кричат со всех сторон. Тут же все голосуют за резолюцию: отменить все обвинения, вернуть гражданство СССР; издать «Архипелаг ГУЛАГ». В президиуме сидит Сахаров, который, конечно, тоже голосует за.
В начале декабря, 1988 года Сахаров звонит домой Солженицыну — это их первое общение за 14 лет.
Вот как пересказывает разговор Солженицын: «Чтобы все было сказано. Я очень обижен на вас за то, как изображена Елена Георгиевна [Боннэр] в «Теленке» [воспоминаниях Солженицына]. Она совсем другой человек», — якобы говорит академик. «Хотел бы верить, что это так», — вздыхает в ответ писатель. Он в этот момент, по собственным словам, хочет осыпать Сахарова упреками за то, что тот раскритиковал его «Письмо вождям», «не прочтя его внимательно, да и слогом не вовсе своим», и тем самым подорвал его позицию на Западе к выгоде КГБ и ликованию нью-йоркских радикалов.
Но вместо этого Солженицын интересуется здоровьем Сахарова. «В пределах моего возраста — удовлетворительно», — отвечает академик и прощается. Но через три минуты перезванивает — забыл, зачем звонил: поздравить Солженицына с 70-летием.
По словам Солженицына, он сидит после этого с тяжелым чувством: хотелось бы выяснить отношения. Но этого никогда не случится. Это их последний разговор.
Физики-туристы
Роальд Сагдеев, хоть уже и не советник Горбачёва, остается одним из самых известных ученых страны — и главным борцом за открытость науки. Он регулярно пишет статьи о том, что нужно разрешить свободный обмен знаниями и советские ученые очень проигрывают оттого, что им не позволяют общаться с западными коллегами.
Еще он пишет статью о том, что Сахарову нужно вернуть государственные награды. Вскоре после публикации в его кабинете раздается телефонный звонок — это Анатолий Лукьянов (очевидно, по поручению генсека). «Роальд Зиннурович, мы вашу статью обсуждаем на политбюро. В принципе, мы с этим согласны, но только вы не думайте, что мы ему разрешим поездки за границу, ведь он же носитель таких секретов!» — так будет вспоминать Сагдеев слова своего собеседника.
Между тем Сюзан Эйзенхауэр продолжает приезжать в СССР на всевозможные конференции в защиту мира. Их роман с Сагдеевым продолжается. Правда, им приходится все время прятаться: он не может просто прийти в ее гостиничный номер, нужно, чтобы его не заметила дежурная по этажу, которая обязательно донесет в КГБ. Даже 55-летний академик не может себе позволить не прятаться — вдруг ему, директору Института космических исследований, запретят выезд за границу?
В конце октября 1988 года Горбачёв, не обращая внимания на протесты КГБ, разрешает поехать за границу самому Сахарову. Это историческое событие. Сагдеев будет вспоминать, что Александр Яковлев даже спорит с одним из членов политбюро на ящик коньяка: Яковлев ставит на то, что Сахаров обязательно вернется обратно, а его визави — что тот останется на Западе. (Яковлев, конечно, выиграет).
В ноябре Сахаров и Боннэр едут в США, а в начале декабря приезжают в Париж, куда их, а также лидера польской «Солидарности» Леха Валенсу на торжества по случаю 40-летия подписания Всеобщей декларации прав человека пригласил президент Франсуа Миттеран.
Сахарову и Боннэр выделен лимузин и шесть человек охраны. Но они применяют все свои горьковские навыки, чтобы убежать от секьюрити и спокойно пройтись по Парижу. И один раз им это удается — вдвоем они гуляют по городу и сидят в кафе.
Совершенно случайно они знакомятся с Каспаровым — он живет с ними в одной гостинице Concorde La Fayette. 25-летний чемпион мира рассказывает, что его вот-вот должны познакомить с Мариной Влади, вдовой его кумира Владимира Высоцкого.
Американский провал
Осенью 1988 года Сергей Курёхин, enfant terrible ленинградской рок-сцены, приезжает с гастролями в США. 13 ноября 1988 года в газете The Washington Post выходит крайне хвалебная статья под заголовком «Анархист за клавишами». Она анонсирует концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, участие в конкурсе Телониуса Монка, неделю работы в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже и участие в фестивале New Music America во Флориде.
«Большинство авангардистов не могут даже мечтать о возможностях, не говоря уже о приеме, который был оказан в Америке советскому пианисту-импровизатору», — пишет о нем журнал DownBeat. Но все русское в моде.
Поначалу все удается. Курёхин пытается повторить безумства в духе «Поп-механики», но уже с американскими джазовыми музыкантами, они стонут и жалуются, но все же выполняют странные команды русского дирижера.
Курёхин продолжает троллить американских интервьюеров точно так же, как он издевался над самиздатовскими журналистами в СССР, когда они с БГ только дурачились, изображая из себя звезд. «Я самый серьезный артист в советской культуре, — говорит он в эфире радиостанции WKCR в Нью-Йорке. — Возможно, я самый серьезный человек в мире после Ленина. Я нашел себе место в советской культуре. Оно в пятнадцати метрах левее Кремля и немного выше».
В этом глумливом и приподнятом настроении Курёхин приезжает в Вашингтон, на джазовый конкурс Телониуса Монка. «Я без первого места не вернусь», — самоуверенно говорит он в одном из интервью перед началом. Но все идет не по плану. Курёхина неожиданно очень раздражает пианист, который выступает перед ним, — и вместо того, чтобы исполнять задуманный номер, фаворит из СССР начинает пародировать предыдущего исполнителя. Жюри, наверное, понимает его шутку, но этого вовсе недостаточно, чтобы попасть в число призеров. Зато в топ-3 оказывается другая представительница СССР — юная студентка Бакинской консерватории Азиза Мустафа-заде.
Курёхин страшно зол. «Я единственный, кто заслужил аплодисменты зала. Все остальные были настолько беспомощные — еле трепыхались», — говорит он в интервью.
В Ленинград он возвращается страшно разочарованным. «Я прочитал тонны книг, много думал, я взращивал свой проклятый творческий потенциал. Теперь я узнал, что все это неважно на Западе», — жалуется он журналисту Артемию Троицкому. «Тогда он Америку и возненавидел», — будет вспоминать Троицкий.
Спустя несколько месяцев, во время гастролей «Поп-механики» в Ливерпуле выступает вроде бы прежний, но, с другой стороны, совсем уже другой Курёхин. Из репродукторов гремит русская народная «Из-за острова на стрежень» в исполнении дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски советской армии имени Александрова. А сцену украшает монструозный портрет Брежнева, который при этом еще и двигает глазами влево-вправо. Еще недавно Курёхин всеми силами боролся с советской эстетикой — атаковал советский мейнстрим при помощи западных панковских приемов. Теперь он бросает вызов западной массовой культуре, вооружившись советским «большим стилем».