Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 100)

На фоне скандала с конвертом суть партийной конференции остается почти незамеченной. Только один депутат осмеливается возразить против реформы Горбачёва — это его советник, физик Роальд Сагдеев. Ученому кажется, что предложения генсека недостаточно демократичны, нужно максимально разделить партийные и государственные органы. Горбачёв скептически смотрит на своего советника и спрашивает: кто готов проголосовать «за формулировку товарища Сагдеева»? Ее поддерживают около 200 человек, остальные несколько тысяч делегатов голосуют за проект Горбачёва, включая новое избирательное законодательства. Большинство, очевидно, даже не задумывается о том, чем это обернется.

Главный редактор газеты «Известия» Иван Лаптев позже будет вспоминать такой эпизод: «Боже! — говорит один из партийных секретарей другому на выходе из зала — До меня только сейчас дошло, за что мы проголосовали полчаса назад!» Очевидно, это скорее исключение из правил. Большая часть делегатов, конечно, не поняла, чтó одобрила, ни во время конференции, ни сразу после, ни полгода спустя. Именно поэтому многие будут искренне удивлены и возмущены, когда эти реформы начнут реализовываться.

Сагдеева после конференции вычеркивают из списка участников официальной делегации, которая летит с Горбачёвым в Польшу. Больше он не будет сопровождать генсека в зарубежных поездках.

Политическая реабилитация

Впрочем, делегатам было, конечно, не до чтения длинных документов, потому что перед ними разворачивалось настоящее шоу. Второй, и еще больший политический скандал партконференции — это возвращение Бориса Ельцина, персонажа, о котором уже полгода говорит вся страна.

Ельцин тоже один из делегатов конференции. И он очень хочет выступить. Он придумывает интересный ход. Одна из самых важных тем для обсуждения в обществе в этот момент — сталинские репрессии и реабилитация жертв, расстрелянных или убитых в ГУЛАГе. Журнал «Огонек» еженедельно публикует новые расследования о том, как Сталин уничтожал своих врагов, а политбюро регулярно выпускает решения о реабилитации очередной группы государственных деятелей, казненных в 1930-е. Ельцин же считает, что поскольку с момента его изгнания из политбюро уже прошло достаточно времени — больше полугода — и никакого реального преступления он не совершил, то в соответствии с политической модой он тоже может требовать реабилитации, но не после смерти, а при жизни.

Однако среди участников конференции много желающих выступить — и фамилию Ельцина в список спикеров не вносят. К тому же Горбачёв говорил, что не пустит его обратно в политику. И бывший глава Москвы собирается штурмовать трибуну. В последний день прений он спускается с балкона, заходит в зал — позже он будет удивляться, что сотрудники КГБ так легко его пустили в партер, — и, вытянув руку с красным мандатом делегата конференции, движется по центральному проходу к трибуне и смотрит прямо в глаза председательствующему Горбачёву.

«Когда я дошел до середины огромного Дворца, зал всё понял. Президиум тоже. Выступающий… перестал говорить. В общем, установилась мертвая, жуткая тишина. <…> Каждый шаг отдавался в душе. Я чувствовал дыхание пяти с лишним тысяч человек, устремленные со всех сторон на меня взгляды» — так он опишет эту сцену в своей книге.

Подойдя к президиуму, он требует от Горбачёва дать ему слово. «Сядьте в первый ряд», — соглашается генсек. И действительно, вскоре приглашает его к микрофону.

Это первая публичная речь Ельцина-политика. До сих пор за него — словами, выдуманными журналистом Полтораниным, — говорил несуществующий Ельцин. Это же дебют Ельцина-оппозиционера, тест, насколько он будет соответствовать тому мифу, который сложился вокруг него за предыдущие полгода.

И он ведет себя как совершенно новый человек — как политик: выносит сор из избы, то есть делает то, чего ни один руководитель до этого в Кремле себе не позволял.

Сначала жалуется на преследования и рассказывает, что «Московские новости» и «Огонек» не опубликовали его интервью. Потом вспоминает историю своего увольнения: «Я был тяжело болен, прикован к кровати, без права, без возможности встать… Меня накачали лекарствами… Я сидел, но что-то ощущать не мог, а говорить практически тем более».

Следом комментирует предложения Горбачёва по политической реформе — и критикует за то, что они недостаточно демократичны: »[Выборы] должны быть общими, прямыми и тайными, в том числе секретарей, Генерального секретаря ЦК, снизу доверху… Это должно касаться и Верховного Совета, профсоюзов и комсомола. Без всяких исключений… ограничить пребывание на выборной должности двумя сроками. На второй срок избирать только при реальных результатах работы за предыдущий период. Ввести четкие ограничения в этих органах, в том числе и в политбюро, по возрасту до 65 лет».

Это очевидный популизм — и явный вызов Горбачёву. До сих пор все считали, что именно глава СССР — главный демократ в стране. Но и это еще не все: Ельцин переходит к беспощадной критике руководства страны.

Он критикует членов политбюро, которые раньше молчали: «Сейчас получается: в застое виноват один только Брежнев. А где были те, кто по 10–15—20 лет и тогда, и сейчас в политбюро? <…> Почему выдвинули больного Черненко?» (К началу партконференции в политбюро осталось только три человека, которые были его членами с брежневских времен: Громыко, Щербицкий и сам Горбачёв.)

Дальше Ельцин фактически обвиняет в коррупции члена политбюро Соломенцева, возглавляющего комитет партийного контроля: »[его] либерализм… по отношению к взяточникам-миллионерам вызывает какое-то беспокойство». Выступает против шикарного образа жизни партийной верхушки: «Строятся роскошные особняки, дачи, санатории такого размаха, что стыдно становится». И наконец, употребляет самое модное в том сезоне слово — «мафия»: «Загнивание, видимо, глубже, чем некоторые предполагают, и мафия, знаю по Москве, существует определенно».

В финале он просит о «политической реабилитации при жизни», потому что «свобода критики» и «терпимости к оппоненту» теперь разрешены.

Ельцин сходит с трибуны под аплодисменты. Все понимают, что это объявление войны. Изгнанный с позором, он вернулся. И его реальная речь оказывается намного злее и опаснее, чем вымышленная, написанная Полтораниным.

«Борис, ты не прав»

Объявляется перерыв — и после него уже никаких выступлений не запланировано, должно начаться голосование за итоговые документы. Но после перерыва на трибуну поднимается Лигачёв. Ему поручено держать ответ — дать отпор Ельцину.

В воспоминаниях Ельцин напишет, что политбюро готовилось к такому сценарию, но очевидно, что это не так. Судя по тому, насколько косноязычен второй человек в партии, он явно набрасывал тезисы своего выступления в перерыве. Никакой стратегии у него нет — он просто верит в собственный начальственный авторитет.

«Нельзя молчать, потому что коммунист Ельцин встал на неправильный путь. Его энергия оказалась не созидательной, а разрушительной. Ты, Борис, не сделал правильных политических выводов» — такими словами Лигачёв начинает свое наступление на противника.

Дальше он сравнивает свой жизненный путь с достижениями Ельцина, ведь они оба недавно были первыми секретарями в регионах: Ельцин — в Свердловске, а Лигачёв — в Томске. «В годы застоя я жил и работал в Сибири. И когда меня спрашивают, что я там делал, я с гордостью отвечаю, что я строил социализм. И таких были миллионы, — после этих слов зал взрывается аплодисментами, — трудились без оглядки. Может, потому что знали: дальше Сибири не пошлют».

Удивительный случай — это Лигачёв так шутит. Но зал не знает, как реагировать: смеяться неприлично, хлопать тоже странно. Лигачёв специально делает паузу, но аудитория молчит.

Тогда он козыряет тем, что Томская область благодаря его умелому руководству смогла обеспечить себя всем необходимым, а после Ельцина в Свердловской области начался кризис: «А ты, Борис, посадил область на талоны!»

Лигачёв выдает еще пару шуток: «Политикой заниматься — это, извините за резкость, не щи хлебать. <…> У нас развелось очень много людей, о ком в народе говорят: слов на мешок, а дел на вершок».

Впрочем, помимо Ельцина, у Лигачёва есть еще несколько врагов. Он не называет их поименно, но очевидно, что это недавно выходивший на трибуну Коротич и его покровитель Яковлев.

«Разве можно согласиться с тем, что в некоторых средствах массовой информации советские люди представлены как рабы, которых якобы кормили только ложью и демагогией. Отдельные редакторы газет поняли гласность как возможность своеволия. Они используют газеты для сведения личных счетов и поддержки недостойных людей», — говорит Лигачёв.

Ельцин в собственных воспоминаниях описывает речь Лигачёва очень драматично: «Я сидел неподвижно, глядя на трибуну сверху с балкона. Казалось, вот-вот я потеряю сознание от всего этого. Видя мое состояние, ко мне подбежали ребята, дежурившие на этаже, отвели к врачу, там сделали укол, чтобы я все-таки смог выдержать, досидеть до конца партконференции. Я вернулся, но это было и физическое, и моральное мучение, все внутри горело, плыло перед глазами. <…> Я чувствовал: они довольны, они избили меня, они победили. В тот момент у меня наступило какое-то состояние апатии».