Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 10)
В ходе таких разговоров он вдруг осознал, насколько несчастны и несвободны жители «самой свободной страны», с которой его родная Чехословакия должна была брать пример.
Когда в марте 1953-го Сталин умер, они с Мишей Горбачёвым вместе ходили проститься с великим вождем — и их чуть не задавили в толчее, а Зденеку порвали в клочья пальто. Но его поразило даже не это: «Толпа, в которой я провел несколько часов и которая продвигалась к гробу Сталина, не думала о нем. Это не были люди, подавленные скорбью… Там, где было посвободней, люди шутили и разговаривали как идущие на футбольный матч. Кто-то воровал, кто-то лез под юбку, некоторые пили водку прямо из горла. Это была толпа, сплоченная волей не пропустить зрелища».
Потом, после ХХ съезда, начались разоблачения сталинских преступлений. «Тогдашняя советская молодежь сама часто не сознавала, как глубоко и трагически отразился на ней сталинский террор», — рассказывает Млынарж. У них с Горбачёвым был однокурсник, активный комсомолец, один из тех немногих, кто еще не растратил истинной веры в коммунизм. На семинарах по марксизму-ленинизму он горячо и убежденно произносил штампы, обличающие троцкистов, агентов империализма и других врагов народа. И вдруг с началом хрущёвской оттепели ему вручили документы о реабилитации родителей, которые были осуждены за троцкизм и погибли в лагерях. Студент даже не знал, что в детстве был усыновлен четой партийных функционеров и вырос в чужой семье. Внезапные новости вызвали у него серьезное психическое расстройство.
Но больше всего Зденека поражало, насколько Советское государство не соответствовало его представлениям о социализме: «Чванство советских бюрократов, их пренебрежение к стоящим в бесконечных очередях за какими-то жалкими «бумажками» просителям, их бескультурье, бездарность и высокомерие — всего этого мы в Чехословакии никогда в жизни не видели».
После обучения в МГУ Зденек вернулся на родину с совсем другими политическими убеждениями. «Мы ехали в Москву с мечтой увидеть свое будущее. Его-то мы и увидели. Но именно с этим было труднее всего примириться».
По возвращении в Чехословакию Млынарж попал на работу в Генпрокуратуру, но остаться там не смог. Он узнал, что его коллеги совсем недавно участвовали в показательных политических процессах наподобие сталинских. Им приходилось, как актерам, заучивать наизусть бессмысленные судебные речи, которые сами они считали абсурдными, и приговаривать невинных людей к смертной казни.
Полный отвращения Млынарж переходит на работу в Академию наук. Там он начинает разрабатывать политические реформы, которые могли бы, по его мнению, изменить страну.
Он предлагает перейти от тоталитарной диктатуры к плюралистической демократии, а также отделить правящую партию от директивного руководства экономикой, что, в свою очередь, привело бы к сокращению раздутого партийного аппарата. Единственное, на что не готов Млынарж, — это на многопартийную систему. Он остается коммунистом, а еще считает, что в этом случае «десятки тысяч… активистов сосредоточатся не на проведении реформы, а на защите собственных позиций: опасаясь поражения на выборах, партия бросит все силы на защиту своей диктатуры».
Он уверен, что большинство чехословацких коммунистов согласятся с предлагаемой им реформой, потому что понимают, что диктаторская система правления переживает глубокий кризис. Правда, он считает, что на проведение демократических преобразований понадобится минимум десять лет. А еще он уверен, что для любых перемен необходимо благословение Кремля, поэтому весной 1967 года едет в Москву, чтобы тестировать свою программу на советских чиновниках разного уровня. Большинство собеседников говорят ему, что его идеи «интересные, но не уточняют, в положительном или отрицательном смысле».
После нескольких недель в Москве Млынарж отправляется на юг СССР, в Ставрополь, в гости к своему другу Михаилу Горбачёву.
В воспоминаниях Млынарж приводит два разговора с однокурсниками. Один из них реагирует на его проект так: «То, чего хочешь ты, у нас исключено, иначе они просто перережут нам глотку». «Нам» означало советскую бюрократию, «они» означало советский народ, комментирует чех.
Второй собеседник Млынаржа очень впечатлен и надеется, что реформы в Чехословакии увенчаются успехом — тогда появится шанс на демократизацию СССР.
Млынарж не уточнит в воспоминаниях, которое из этих мнений принадлежало молодому Михаилу Горбачёву. Впрочем, мы можем догадаться.
«Я вернулся в Прагу с убеждением, что дело, в общем-то, не так уж плохо, что в будущем демократизация возможна и в Советском Союзе», — напишет он.
Без цензуры плохо
Перед новым, 1967 годом Солженицын осмеливается дать интервью японскому журналисту, в котором аккуратно жалуется, что ему не разрешают печататься в СССР. Он рассчитывает, что интервью станет сенсацией, о нем расскажут западные радиостанции. Но вместо этого — тишина.
Его покровителя, главного редактора журнала «Новый мир» Александра Твардовского, лишают мест в ЦК коммунистической партии и Верховном совете, куда он раньше входил. Все говорит о том, что новые власти наказывают Твардовского за его прежнюю смелость, в частности за Солженицына. Твардовский тяжело переживает опалу. Но Солженицын совсем не жалеет своего благодетеля — он считает, что это достойная жертва и редактор, наоборот, должен гордиться: мол, это не наказание, а освобождение. В итоге они ссорятся: Твардовский полагает, что Солженицын должен быть потише, чтобы не вредить другим, а Солженицын уверен, что никому ничего не должен.
Более того, Солженицын, все эти годы старавшийся быть подпольным писателем, скрывавший свои труды и ежедневно опасавшийся ареста или обыска, вдруг решается на открытое восстание. Он делает прямо противоположное тому, что советует ему издатель: в мае 1967 года Солженицын пишет письмо в Союз писателей. И рассылает копии едва ли не всем известным ему литераторам.
Это один из самых неожиданных политических манифестов в Советском Союзе. Солженицын требует отмены цензуры, «не предусмотренной конституцией и потому незаконной». Свое воззвание он начинает не со своих проблем: он вспоминает всех великих русских писателей и поэтов, которых запрещали в Советском Союзе. Список набирается внушительный: Достоевский, Есенин, Маяковский, Ахматова, Цветаева, Бунин, Булгаков, Платонов, Мандельштам, Волошин, Гумилёв, Клюев, Замятин, Ремизов, Пастернак.
«Воистину сбываются пушкинские слова: «Они любить умеют только мёртвых!»» — восклицает Солженицын.
Еще он обвиняет Союз писателей в том, что тот никогда не заступался за гонимых литераторов, а, наоборот, выступал в качестве карательного органа. И наконец, переходит к своим проблемам: требует вернуть изъятый у него архив и рассказывает, что два его романа — «В круге первом» и «Раковый корпус» — не принимает ни одно советское издательство.
«Я писал и рассылал это письмо — как добровольно поднимался на плаху», — позже будет вспоминать Солженицын. Действительно, для него это серьезный шаг. До этого он только готовился к главному бою своей жизни, а теперь решил, что пора этот бой начинать.
Письмо Солженицына — это взрыв. Но самое неожиданное — это не восстание бывшего зэка, одиночки, которого нигде не печатают, а то, что почти сто самых известных советских литераторов — людей, не планировавших протестовать, не готовившихся к бунту, — высказываются в его поддержку. Это спонтанный порыв.
Солженицын в шоке. «Это ли не изумление? Я на это и надеяться не смел! Бунт писателей! — у нас! после того, как столько раз прокатали вперед и назад, вперед и назад асфальтным сталинским катком! Несчастная гуманитарная интеллигенция! Не тебя ли, главную гидру, уничтожали с самого 1918 года — рубили, косили, травили, морили, выжигали?.. — а ты опять жива? А ты опять тронулась в свой незащищенный, бескорыстный, отчаянный рост! — именно ты, опять ты, а не твои благополучные братья, ракетчики, атомщики, физики, химики, с их верными окладами, модерными квартирами и убаюкивающей жизнью!»
Солженицын, когда пишет эти слова, еще не знает, что очень скоро лидером этой протестующей интеллигенции станет именно физик-ядерщик Андрей Сахаров.
Письмо Солженицына публикуют западные СМИ. Его обсуждают во всем мире. Смелость Солженицына вдохновляет даже литераторов в других странах. В конце июня 1967 года его зачитывают на съезде Союза писателей Чехословакии — они тоже требуют отмены цензуры.
Никакой реакции советских властей на письмо Солженицына нет. Твардовский пытается добиться публикации «Ракового корпуса» в журнале «Новый мир». Одна из важных идей этого романа — так называемый нравственный социализм (советских писателей и партийных чиновников это словосочетание пугает: что же это значит, в СССР социализм безнравственный?).
Зато события в Чехословакии развиваются неожиданно. За демарш на съезде власти разгоняют редколлегию самого прогрессивного журнала Literární noviny. Но общество вдруг начинает все более явно требовать перемен. В октябре 1967 года разгораются студенческие выступления. Полиция применяет слезоточивый газ и резиновые пули, а студенты в ответ устраивают сидячий протест — точь-в-точь как американские студенты, которые в те же дни борются против войны во Вьетнаме.