Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 89)

Речь Столыпина разительно отличается от прошлогоднего выступления Горемыкина. Прежний премьер был уверен, что работать с Думой невозможно, — Столыпин, наоборот, приносит на первое заседание подробный перечень новых законопроектов, которые он хочет предложить депутатам. Это и начатая правительством земельная реформа, и законы, которые должны гарантировать неприкосновенность личности, и реформа местного самоуправления, и поправки в уголовный кодекс, и закон о создании ипотечной системы, и меры по улучшению ситуации с правами рабочих, и школьная реформа. Поразительный контраст с прошлогодними «прачечной и оранжереей».

Любопытно, что, описывая ситуацию в стране, Столыпин употребляет слово «перестройка»: «Страна находится в периоде перестройки, то есть брожения», — уточняет премьер, а значит, каждая деталь любого нового закона может повлиять на будущее страны.

Когда Столыпин заканчивает, слово предоставляется 25-летнему меньшевику Ираклию Церетели — депутату от грузинского города Кутаиси. Он — лидер фракции социал-демократов, и ему предстоит от имени Думы отвечать на приветственное послание 44-летнего Столыпина.

Церетели принадлежит к одной из самых известных дворянских семей в Грузии. В 1900 году он поступил на юрфак Московского университета — в самый разгар студенческих волнений. В тот момент, когда 72-летнего Льва Толстого отлучали от церкви, 18-летний первокурсник Ираклий Церетели был осужден за участие в протестах и отправлен в ссылку в Сибирь, где провел почти три года. В 1903-м Церетели вернулся в Грузию, потом, опасаясь ареста, уехал в Берлин, где поступил в университет Гумбольдта. Словом, к 25 годам у депутата Церетели уже большой политический опыт.

Его совершенно не впечатляет примирительная речь Столыпина. Он говорит, что не может верить всем предложениям премьера, потому что правительство уже «попрало ногами» все существующие законы, «набило каторги и тюрьмы борцами за свободу», применило «средневековые пытки» и так далее. Церетели вспоминает, что в ходе предвыборной кампании власти прилагали все усилия, чтобы не допустить в Думу оппозицию, но народная «ненависть к правительству порвала тысячу преград». Никакой веры Столыпину нет и быть не может, резюмирует Церетели.

С самого начала его ответной речи правые депутаты, в первую очередь представители Кишинева Пуришкевич и Крушеван, кричат: «Ложь!», «Долой!». Председатель Думы просит их помолчать, поскольку «не находит в словах ничего, за что его следовало бы остановить».

Церетели вспоминает, как год назад после речи старого премьера Горемыкина на трибуну вбежал Набоков и сказал: «Исполнительная власть да подчинится власти законодательной!» Теперь уже ясно, говорит он, что исполнительная власть не собирается подчиняться Думе, более того, весьма вероятно, эту Думу распустят, «быть может, через неделю». Но народ, говорит Церетели, добьется своего, с Думой или без Думы, — и воле народа правительству лучше подчиниться, пока не поздно.

Правые депутаты кричат, председатель просит депутата Церетели воздержаться от призывов к вооруженному восстанию. Тот отвечает, что вовсе не призывает к вооруженному восстанию — наоборот, правительство своими репрессивными мерами провоцирует грядущую волну насилия.

Левые аплодируют, правые свистят. На трибуну снова выходит Столыпин — хотя и не собирался. 44-летний глава правительства решает ответить 25-летнему депутату. Он напоминает, что по воле императора Госдуме не дано право выражать правительству своего неодобрения или порицания. Однако он будет рад сотрудничать с той частью Думы, которая готова к конструктивной работе и к конструктивной критике, — он даже будет приветствовать разоблачения многочисленных злоупотреблений, которые случаются в России. По его словам, «в тех странах, где еще не выработано правовых норм», центром власти являются не государственные институты, а люди, а «людям свойственно и ошибаться, и злоупотреблять властью». Но совсем иначе, предупреждает Столыпин, он будет относиться к депутатам, которые хотят вызвать у правительства «паралич воли», чьи слова, обращенные к власти, сводятся к требованию: «Руки вверх!». «На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: "Не запугаете"», — после чего Столыпин покидает Таврический дворец.

Диалог между Столыпиным и Церетели удивительно напоминает разговор слепого с глухим. Каждый из них считает другого абсолютным злом. С точки зрения Церетели, Столыпин — тиран, который своими репрессиями радикализирует население, с точки зрения Столыпина, угроза стабильности — это несистемный оппозиционер Церетели, который раскачивает лодку.

«Мы точно так же, как и вы, дадим ответ перед историей», — говорит Столыпин. С точки зрения истории прав оказался Церетели — все усилия Столыпина в конце концов ни к чему не приведут, он не сможет предотвратить революции. Она произойдет ровно по тому сценарию, который описал 25-летний депутат из Кутаиси.

Суд над Лениным

«Правительство объявило еще раз войну народу», — пишет после открытия Госдумы лидер большевиков, теперь под псевдонимом Николай Ленин. Он живет в Куоккале, это территория Финляндии, правда, всего в часе езды от Петербурга. И каждый день пишет огромные статьи о политической ситуации в столице. Он, как обычно, все время борется, все время кого-то унижает, все время над кем-то издевается — такое ощущение, что он только и делает, что пишет гадости. Ленин упоенно ругает кадетов, эсеров, трудовиков, в общем, всех, кого может, но самая любимая мишень — это ближайшие товарищи, меньшевики. Фракцию социал-демократов в Думе во главе с Церетели Ленин смешивает с грязью с особым наслаждением.

Ленин обвиняет Церетели и меньшевиков в предательстве: по его мнению, единственная цель участия в работе Думы — «разъяснять массам иллюзорность всяких надежд на мирный исход борьбы за власть». Таково решение съезда РСДРП, от которого депутаты не должны отклоняться. Никакого мирного исхода быть не может, только война, только революция, только диктатура пролетариата. С его точки зрения, любая деятельность, которая не направлена на то, чтобы приблизить кровавую развязку, — это предательство и саботаж. Депутаты-меньшевики «укрепляют в массах надежды на мирный исход», возмущается Ленин, а значит, «они дезорганизуют "силы революции" внутри Думы».

Оскорбления Ленина, утверждающего, что меньшевики пресмыкаются перед кадетами, вдруг переполняют терпение однопартийцев. Они решают провести «партийный суд» над Лениным — за то, что он все время издевается над своими же.

Ленина судят девять судей: трое от меньшевиков, трое от большевиков, по одному от латышских, польских социал-демократов и от БУНДа. Речь Ленина на суде только называется защитной — на самом деле она атакующая. Он говорит, что вовсе не он расколол партию, а Церетели и другие меньшевики из Думы. А раз партия раскололась, значит, она мертва и больше не существует. Он считает себя свободным от каких-либо моральных обязательств в отношении однопартийцев, которые оказались предателями. Тех социал-демократов, которые пытаются договориться с либералами, он считает «политическими врагами», будет проповедовать среди народных масс ненависть, отвращение, презрение к ним и будет вести против них борьбу — на истребление.

На этой откровенной речи суд и заканчивается. Судьям нечего ответить. По сути еще раз повторяется эпизод с народниками в ссылке, когда Ленин заявил товарищам, что на их мнение плюет.

Принцип Ленина: «чем хуже — тем лучше». Он за самые страшные репрессии — потому что они приблизят революцию. В этом смысле он — поклонник Столыпина.

Ленин часто обвиняет своих товарищей в том, что они неясно мыслят. Его ход мыслей предельно четкий — и в ближайшие десять лет не изменится ни на сантиметр. В феврале 1906 года Ленин пишет статью «Вторая Дума и задачи пролетариата». Удивительно, насколько пророческим окажется этот текст:

«Этот бой будет дан не в Думе. Этот бой решит восстание пролетариата, крестьянства и сознательной части войска. Этот бой надвигается на нас всем ходом событий.

Будьте же готовы, рабочие, к серьезным событиям. Не тратьте своих сил понапрасну. Нам не надо ускорять развязки: пусть царь и его черносотенные слуги нападают первые. Им придется нападать на народ, разгонять Думу, отменить избирательный закон, начинать ряд насилий, чтобы развязаться с новой Думой.

Пусть насильники начинают. Пролетариат должен стойко, твердо, выдержанно готовить более и более широкие массы народа к великому, отчаянному бою за свободу. Мы будем вновь собирать новые силы для нового, еще более грозного, решительного выступления, когда разгорится костер левой Думы во всероссийский пожар».

Суд над бизнесом

10 апреля московские власти принимают беспрецедентное решение — приказано выслать из города Павла Рябушинского, одного из самых богатых людей Москвы. Причем руководителя Банкирского дома братьев Рябушинских высылают не из-за проблем в бизнесе, а по политическим причинам. Претензии даже не лично к оппозиционному финансисту, а к принадлежащей ему газете «Утро».

Первое предупреждение газете вынесено в феврале, второе — в марте за фельетон «Диктатор Иванов 16-й», пародирующий Столыпина и описывающий тот день, когда этот «диктатор» распустит нынешнюю Думу. Обычно за подобные тексты наказывают журналистов, причем ссылка — стандартная кара за так называемые «оскорбительные» публикации. Но в этот раз все иначе, в «Утре» оскорбительные тексты появляются регулярно, и, несмотря на многочисленные предупреждения, она продолжает держаться «противоправительственного направления», констатируют власти и наказывают собственника.