Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 85)
Однако, успокоившись, Герасимов забывает про группу молодых радикалов, отколовшихся от эсеров, когда те собирались отказаться от террора, — это так называемые максималисты. Они не поддерживают отношений с эсерами, и уж конечно, не делятся своими планами с Азефом. Лидер максималистов — Михаил Соколов по кличке Медведь, и именно он придумывает операцию по подрыву дачи Столыпина на Аптекарском острове.
Казнь Савинкова в Севастополе между тем отменяется. Дату суда переносят, потому что одному из подсудимых всего 16 лет. Савинкову удается сбежать из-под ареста — ему помогает сочувствующий охранник. Он пробирается в Гейдельберг, где живет тяжело больной Михаил Гоц. Идеолог эсеров расстроен взрывом на Аптекарском острове.
Во-первых, считает Гоц, покушение очень плохо подготовлено — на даче Столыпина часто проходят заседания кабинета министров, а террористы выбрали день, когда там не было членов правительства. Кроме того, лидер партии переживает из-за большого числа жертв среди мирного населения. Правда, по его мнению, взрыв дачи Столыпина — единственный ответ на разгон Думы, поэтому не стоит осуждать максималистов. Тем более что у Боевой организации эсеров никаких успехов нет вообще. «Разве вы не видите, что Боевая организация в параличе?» — говорит парализованный Михаил Гоц.
Он предлагает Савинкову изменить подход к террору — начать применять новейшие научные изобретения. Гоц хочет отказаться от использования террористов-смертников — в пользу взрывных устройств с дистанционным управлением, которые позволили бы убивать только избранную жертву, сохраняя жизнь и случайным прохожим, и самим боевикам. А пока такая технология не изобретена — надо воздержаться от терактов.
Савинков уезжает во Францию, а Гоц спустя несколько недель умирает. Операция на спинном мозге прошла неудачно.
Впрочем, несмотря на разочарование Гоца и Савинкова, дело их популярно как никогда. У Боевой организации эсеров больше нет никакой монополии на террор. Еще пару лет назад все громкие теракты в империи были делом рук Азефа и компании, но теперь никакая централизованная организация для политических убийств не нужна — это скорее популярная идеология, вирус, который распространяется сам по себе. По всей стране происходят покушения на госчиновников, которые осуществляют молодые люди, никогда в жизни не видевшие ни Гоца, ни Азефа — но они им и не нужны. Они вдохновлены примером легендарных террористов — убийц Сипягина и Плеве и лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое». Почти одновременно со взрывом на Аптекарском острове происходит еще несколько терактов.
Сначала в Петергофе, на глазах многочисленной публики, террорист стреляет в генерал-майора Сергея Козлова. Убийцу хватают, во время допроса оказывается, что он уверен, что стрелял в Трепова. Потом, на следующий день после покушения на Столыпина, на вокзале в Петергофе убивают полковника Георгия Мина, командира Семеновского полка, отличившегося при подавлении декабрьского восстания в Москве. В тот же день в Петергофе совершено нападение на генерала Стааля (он остается жив) — и снова по ошибке, его тоже принимают за Трепова. Всего же с января по июнь 1906 года в разных точках России происходит 37 покушений на крупных госчиновников, и дальше число громких политических убийств только растет — в конце года, например, будет застрелен куратор Союза русского народа, градоначальник Петербурга Владимир фон дер Лауниц. Убийца покончит с собой на месте — и его заспиртованная голова будет выставлена на всеобщее обозрение. Впрочем, это так и не поможет опознать анонимного террориста.
Диктатор в опале
На Трепова эти преступления производят очень сильное впечатление. В начале 1905 года он довольно легко перенес покушение — но смерть постороннего человека, убитого по ошибке вместо него, повергает Трепова в ужас. Его главный кошмар — что он не сможет уберечь жизнь императора. Тем более что Николай II все меньше прислушивается к его советам — Трепов проиграл Столыпину, тот не только занимает его место в Зимнем дворце, но и отбирает его лавры эффективного управленца, который умеет найти выход из любой ситуации.
Отсутствие каких-либо массовых выступлений после роспуска Думы доказывает Николаю II, что Столыпин был прав, а Трепов просто паникер. Но дворцовый комендант считает нарастающее число терактов доказательством того, что болезнь только загнана внутрь и рано или поздно себя проявит. По мнению Трепова, отказавшись собрать правительство парламентского большинства и вернувшись на путь самодержавия, Николай II подвергает себя чудовищному риску, который рано или поздно будет стоить ему жизни.
В сентябре император с семьей уезжает на яхте в путешествие по финским фьордам и не берет с собой Трепова. Всем при дворе очевидно, что это знак опалы. Во время круиза Николай II вдруг вызывает к себе начальника своей канцелярии Мосолова, того самого шурина Трепова, который посоветовал его полтора года назад барону Фредериксу. И протягивает ему телеграмму — из Петербурга сообщают о внезапной смерти 50-летнего Трепова. Император поручает Мосолову срочно разобраться, что случилось.
В Петербурге все считают, что Трепов покончил с собой, но Мосолов опровергает слухи: вскрытие показало, что он умер от сердечного приступа. Все ждут, придет ли император на похороны — но он не прерывает своего круиза. Мосолов разбирает документы покойного и потом отвозит все важное Николаю II. «Очень опечалила меня эта неожиданная смерть», — деловым тоном говорит ему Николай. «Император, безусловно, ценил Трепова, но особой личной к нему симпатии не чувствовал», — пишет в воспоминаниях Мосолов.
Остальные приближенные Николая II вспоминают о Трепове как о смелом человеке, преданном Николаю II, который почему-то дал слабину и начал уговаривать императора стать конституционным монархом. Впрочем, теперь можно с определенностью говорить, что Трепов, а вовсе не Столыпин был прав. Разгон Думы и последующее закручивание гаек не привели к устойчивой стабильности — и угроза, нависшая над императором, никуда не делась. Столыпин переживет Трепова всего на пять лет, Николай II — на 12.
Приглашение на казнь
Через неделю после покушения на Столыпина Совет министров объявляет «войну с терроризмом» — готовит решение о создании в стране военно-полевых судов. Для Российской империи, в которой уже почти полвека существуют и успешно функционируют суды присяжных, это просто революционное нововведение. Суть новой системы в том, что, если преступление является настолько очевидным, «что нет надобности в его расследовании», а преступник пойман с поличным, он должен быть предан военно-полевому суду по законам военного времени. Подобные суды создаются решением генерал-губернатора или другого регионального руководителя. На все судебное следствие выделяется 48 часов после совершения преступления. И еще 24 часа на исполнение приговора. Стандартный приговор — это, разумеется, смертная казнь.
На тот момент в России совершенно особенное отношение к смертной казни. Еще в 1741 году дочь Петра I Елизавета, собираясь совершить государственный переворот, поклялась перед иконой, что, став императрицей, не подпишет ни одного смертного приговора. По сути, с этого момента смертная казнь в России становится исключением из правил — после Елизаветы Петровны любой смертный приговор должен быть утвержден лично монархом и это происходит только в крайних случаях. Например, Екатерина II санкционирует казнь организаторов пугачевского восстания.
После восстания декабристов к смерти был приговорен 31 человек, но повесили только пятерых, большинству казнь заменили каторгой.
Чаще смертная казнь применялась во время войны по решению военных судов. За воинские преступления расстреливали, а по приговору гражданских судов — и как правило за политические преступления — вешали. В среднем смертные приговоры выносились не часто — не больше 10 в год. Это наказание не применялось к лицам моложе 21 года и старше 70 лет, а женщину могли приговорить только за посягательство на императора, его семью и власть.
Но с наступлением XX века ситуация меняется в худшую сторону. В одном только декабре 1905 года было казнено 376 человек. Начиная с августа в 1906 году казнят 574 человека. После этого число смертных приговоров растет невероятными темпами: в 1907 году повесят 1139 человек (и это при том, что весной 1907 года военно-полевые суды будут заменены военно-окружными), в 1908 году — 1340, в 1909 — 717. Виселицы, с помощью которых правительство пытается задавить революцию, вскоре назовут «столыпинскими галстуками».
Эффективность репрессий неочевидна. Даже по мнению главы тайной полиции Герасимова, военно-полевые суды приносят больше вреда, чем пользы: способствуют произволу и увеличивают число врагов режима; под суд отдают далеко не только террористов; судят не юристы, а обычные офицеры, поэтому приговоры основываются не на законах, а на личных отношениях. «Введение военно-полевых судов имело характер какой-то мести, а такое чувство для правительства недостойно», — считает Герасимов.
Введение военно-полевых судов вносит раскол в ряды сторонников Столыпина. Лидер проправительственной партии «Союз 17 октября» Александр Гучков однозначно «за» — он поддерживает жесткие меры в отношении революционеров. С ним категорически не согласен Павел Рябушинский, он уходит от октябристов, вместе с Шиповым и графом Гейденом они создают новую партию — «Партию мирного обновления».