Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 62)
В конце июля Витте отправляется в США через Париж и чувствует себя признанным миротворцем: «В то время все европейские державы почему-то имели обо мне высокое мнение, и все правительства единогласно выражали мнение, что если кто-либо сумеет заключить мир, то это только один Витте».
В дороге он формулирует основные правила своего поведения во время переговоров: «Имея в виду громадную роль прессы в Америке, держать себя особливо предупредительно и доступно ко всем ее представителям». То есть максимально играть на публику. На пароходе он дает интервью корреспонденту
Рождение Думы
Все лето в Петергофе мучительно обсуждают манифест о созыве Государственной думы. Все члены правительства (без Витте, который уехал в Америку, но с Треповым) плюс к этому вся семья — целых пять великих князей, на подмогу вызывают даже самого известного историка Российского государства Василия Ключевского. Обсуждают не столько Думу, сколько избирательный закон — как бы его написать так, чтобы отсечь от участия в выборах интеллигенцию. Дядя царя великий князь Владимир упирает на то, что даже дворянству доверять нельзя — оно породило всяких там Петрункевичей, Шаховских и Долгоруковых, которые возглавили оппозицию. Академик Ключевский внимательно слушает — а потом возвращается в Москву и отправляет все материалы своему любимому ученику, Павлу Милюкову.
6 августа 1905 года император наконец подписывает манифест о создании Государственной думы, которая почти не имеет никаких прав и не может принимать законы. Нет почти ни одного довольного: консерваторы видят в нем уступку, либералы считают, что некомпетентное царское правительство бездарно проиграло войну, а теперь пытается отвлечь внимание бессмысленным манифестом. Он не предусматривает и малой доли того, о чем мечтали либералы в своей «конституции». Многие считают, что эту Думу надо бойкотировать, — хотя Милюков говорит, что и ей надо воспользоваться, чтобы создать в стране публичную политику.
Впрочем, уже на следующее утро к нему домой приходит полиция. У Милюкова сидят руководители Союза союзов — как раз обсуждают, бойкотировать выборы в законосовещательную Думу или нет. Всех участников совещания арестовывают и отправляют в столичную тюрьму Кресты. Это Трепов наконец поддался на уговоры своих подчиненных и приказал арестовать «заговорщиков» из Союза союзов — правда, поставил им условие: должны быть найдены неопровержимые доказательства их преступной деятельности. Глава тайной полиции Александр Герасимов, который сам всей душой одобряет арест, вспоминает тем не менее, что рядовым полицейским очень неудобно арестовывать таких знаменитых и уважаемых граждан.
Одновременно министр финансов Коковцов обращается к Трепову с просьбой помешать проведению очередного съезда промышленников в столице. Московские купцы собираются за закрытыми дверями в своих особняках и обсуждают иные методы борьбы: отказ от уплаты налогов и даже закрытие предприятий. Впрочем, решают, что бойкотировать Думу не будут.
«Джон Графтон»: начало
В конце августа, когда Витте продолжает переговоры в Америке, Гапон вовсю разрабатывает свой план. Он считает, что, объединив все силы подпольной оппозиции, сможет захватить власть в России. Эсеры же, которым как раз не хватает популярного лидера, уверены, что смогут использовать Гапона в своих целях. В результате в подготовке участвуют финские националисты, Боевая организация эсеров во главе с Азефом, Боевая организация РСДРП во главе с Красиным и «Русский рабочий союз» Гапона.
Гапон едет в Стокгольм и готовится оттуда отправиться в Финляндию встречать пароход с оружием, который должны снарядить эсеры Азеф и Чайковский. Покупая оружие, Азеф, конечно, докладывает об этом своему полицейскому начальству в Петербург, но очень дозированно. Российская полиция не знает, что ее ценнейший агент Раскин — ни много ни мало руководитель Боевой организации эсеров, полагая, что он всего лишь рядовой революционер, пешка. Чтобы не разочаровывать Петербург, Азеф сильно преуменьшает степень своей осведомленности.
В Лондоне заговорщики покупают 315-тонный пароход «Джон Графтон». Он должен дойти до побережья Финляндии, зайти в один из фьордов на побережье Финского залива неподалеку от Хельсинки (тогда Гельсингфорс), там его разгрузят, и 12 тысяч гапоновских рабочих с оружием в руках смогут отправиться на штурм Петербурга.
Снарядив «Джона Графтона», Азеф должен ехать в Петербург, чтобы фактически руководить штабом вооруженного восстания. В решающий момент он исчезает. Все остальные заговорщики на своих местах, товарищи ищут его по всем адресам — и нигде не находят. Они думают, что Азефа арестовали. Или наоборот, что, почувствовав слежку, он решил залечь на дно. Савинков вспоминает, что такие исчезновения Азеф практиковал регулярно — и всякий раз, появившись, объяснял, что был вынужден скрываться от полиции.
3 августа происходит вторая осечка — арестован Петр Рутенберг, правая рука и самое доверенное лицо Гапона. Однако операция продолжается, «Джон Графтон» доходит до территории нынешней Латвии и выгружает первую партию оружия около Вентспилса (тогда Виндава). Никому не сообщая о своих намерениях, большевики, воспользовавшись потерями в рядах эсеров, готовятся принимать новую порцию: они вырывают ямы для хранения оружия в Финляндии и создают тайник под плитой на Волковом кладбище[53] в Петербурге.
Но, несмотря на все усилия, принять вторую партию оружия они не успевают. «Джон Графтон» подходит в условленное место — неподалеку от Выборга — и ждет встречающих. Никто за оружием не приходит. Прождав несколько дней, команда «Джона Графтона» решает вернуться в Копенгаген.
Гапон по плану не должен был встречать корабль, он слишком важная фигура для такой технической задачи; его роль — руководить, поднимать боевой дух восставших. Поэтому он в этот момент все еще сидит в Стокгольме, ожидая благополучного момента. В середине августа Конни Циллиакус организует для Гапона прогулочную яхту и отправляет его в Финляндию: «Смотрите, зажигайте там, в Питере, скорее, нужна горячая искра. Жертв не бойтесь. Вставай, подымайся, рабочий народ. Не убыток, если повалится пять сотен пролетариев, свободу добудут. Всем свободу», — говорит финский сепаратист и японский агент Циллиакус.
На борту прогулочной яхты Гапон рассуждает, что «видит насквозь этих шведов и чухон», понимает, что они хотят его использовать, но на самом деле собирается использовать их. «Ни одним русским рабочим не пожертвую я ради их буржуазных затей», — говорит Гапон.
Всего в нескольких десятках километров от этой яхты плывет другая, более комфортабельная, под названием «Штандарт». На ее борту отдыхает император Николай II с семьей, дожидаясь итога мирных переговоров в Америке.
Американцы плачут
Переговоры между российской и японской делегациями проходят в маленьком прибрежном городке Портсмут, штат Нью-Йорк. Все время Витте чувствует себя как актер на сцене — даже его гостиничный номер расположен так, что он отлично просматривается снаружи и под окнами все время стоят журналисты и простые американцы, которые фотографируют каждый шаг «российского премьера». Витте никому не отказывает и всем улыбается.
Витте вспоминает, что благодаря его открытости на сторону России склоняется не только американское общественное мнение, прежде сочувствовавшее маленькой Японии, но и сам Рузвельт.
Воспоминания Витте о поездке к Рузвельту на дачу исполнены изумления. Его поражают маленький дом президента, очень простой завтрак, стол без скатерти, отсутствие вина («одна ледяная вода»). Еще больше удивляет признание Рузвельта, что тот не хочет переизбираться на президентский пост, а предпочел бы возглавить Гарвардский университет. Витте даже из любопытства едет в Гарвард.
Еще одно сильное впечатление Витте — это евреи, переехавшие в США из России. На вокзале в Бостоне, чтобы пообщаться с российским министром, собирается целая толпа эмигрантов. Все остаются довольны: евреи говорят Витте, что хоть они и ненавидят царский режим, но скучают по России и будут молиться за его успех на переговорах.
Самый спорный вопрос переговоров: половина острова Сахалин. Де-факто она уже оккупирована японцами, поэтому Николай II посылает Витте телеграмму, соглашаясь уступить эту территорию. Одновременно идет напряженная переписка между представителем Японии Комурой и Токио — сам глава японского МИДа не хочет соглашаться на предложения Витте, а предлагает требовать контрибуции. Но на него давит Рузвельт — не из симпатии к России, а просто потому, что он заинтересован в успешном исходе переговоров. В итоге японский император приказывает подписать договор.